Верность

Летит над Россией переливный звонкий благовест, напоминает людям о памяти небесной, о неразрушимой, непреходящей, неразрывной связи Земли и Неба, благословляет беспредельное пространство, вызывает в чутких сердцах живой ответ на священный колокольный зов, приглашает к тихой и глубокой молитве. В первопрестольной столице строятся храмы, как никогда еще не строились, и душа поет, переполненная радостью от их чудесного появления на свет, словно это ангелы рождаются, и глаз не оторвать от их ненаглядной, самобытной и утонченной красоты. И возникает такое чувство, будто Россия, великая красивая земля, выздоравливая, сбрасывает с себя налипшие коросты обманного морока безверия и безбожия, прилипшие к ее телу за прошедшее лихое столетие, и опять проявляется сквозь нагромождения тяжелых времен ее неповторимый, удивительный образ родниковой прозрачной чистоты.

Володя Ведяев родился в то время, когда о вере и говорить-то было вслух не принято. Громадная страна, израненная и измученная чудовищной кровопролитной великой войной, еще не пришедшая в себя от ее битв, потерь и боли только-только, вдохновленная победой, медленно оттаивая, начинала свой путь в будущее. Ее народ-победитель, переживший то, что не пережил ни один народ за всю историю человечества, брал в натруженные руки лопаты, кирки, пилы и молоты, брался за восстановление, строительство, возрождение из пепла огромной страны, восстанавливал разрушенные города, сожженные деревни, разбитые заводы и фабрики. Казалось, что вот теперь, после славной победы, все будет только счастливо и радостно, что самое страшное, самое трудное и самое отвратительное позади, что зло ушло, растворилось, навсегда отступило в свою горящую бездну и там пропало пропадом безвозвратно.

Володя жил в православной семье, что делало всю его семью в безверной державе — отца, мать, деда, и его самого будто эмигрантами в собственной, горячо любимой родине, где власть боролась с каким-то ненормальным маниакальным остервенением с верой православной и русской Церковью.

Дедушка Володи, которого ребенок очень любил, на себе сполна испытал ненависть бесноватых безбожников, пройдя лагеря, ссылки и тюрьмы, хлебнув через край изобретательные на издевательства над людьми фантазии карательных органов новой власти. Сегодня, спустя много лет, в неузнаваемо изменившейся, встрепенувшейся России, сочувствующие коммунизму и даже убежденные коммунисты говорят, что преследование православных людей, чья вина была только в их вере и верности истине, было ошибкой большевистской власти. Эти люди не понимают того, что большевистская власть не могла поступать иначе, поскольку она обязана была в силу самой своей сути огнем и мечом утвердить и насадить свою собственную, искусственно изобретенную веру, свою новую иноземную религию, как им казалось абсолютную и окончательную истину. Жестокая и нелепая с первого взгляда борьба с русской Церковью была кровавой и беспощадной религиозной войной, где всякая человечность, милосердие и компромисс исключались в принципе.

Дедушка Володи, пройдя страшные испытания, сохранил в сердце благодатный огонек истины и как-то сказал любимому внуку:

— Ничего и никого не бойся, кроме Бога, и научись слышать сигналы, посылаемые Небом, научись отделять их от бессмысленных шумов и помни: Господь тебя никогда не оставит, что бы с тобой не случилось!

Володя, потрясенный этими словами, которые нигде, никогда и ни от кого не могли исходить, кроме как от такого умного, доброго, дорогого и родного человека, запомнил их на всю жизнь, принял их в себя, как важнейший закон жизни.

Мальчик знал, что дедушка прошел тяжелый путь, что жизнь его была переполнена страданиями и тревогами, что он претерпел все это незаслуженно, только за то, что оставался верным Христу, и тем более он любил этого мудрого какой-то неземной мудростью человека, обладавшего невероятной добротой и чуткостью к людям и глубоким пониманием человеческой жизни и судьбы великого народа.

А мир вокруг мальчика был агрессивен и нетерпим, несмотря на то, что провозглашались, казалось бы, правильные и жизнеутверждающие призывы и лозунги. Но в самих этих бесконечных, навязчивых, трафаретных лозунгах, которые слепили глаза на каждом шагу, кричали из-за каждого угла, буравили мозг везде и всюду своей бравадной уверенностью в правоте, чувствовалась лукавая фальшь, натяжка, насилие над правдой, над реальной жизнью, над мыслью, поскольку, безраздельно царящая в стране, не терпящая несогласия и сомнения идеология сама была лишь фальшивой чужеземной выдумкой, произведением фантазийного и ограниченного этой нелепой фантазией европейского ума, не знающего глубоко ни жизни, ни людей, не понимающего по каким все-таки законам движется развитие человечества, и кто такой сам человек и для чего он живет на земле. И в этом непонимании, недодуманности, незрелости духа и мысли, презрению к уникальному самобытному разнообразию народов, примитивности взгляда на самого человека и человеческую историю, наконец, в жалкой, смехотворной борьбе с Богом и состояла главная причина ее совершенно неизбежного тотального краха.

И Володя, соприкасаясь постоянно в храме и дома с бесценной истиной, с великим евангельским словом, чувствовал глубокую ложь и несостоятельность идеологического советского официоза и несмотря на брезгливое и презрительно насмешливое высокомерие всесильной власти по отношению к древней русской Церкви, как чему-то исчезающему и отсталому, твердо знал, что морок развеется, как и не было его, и опять полетит над землей радостный колокольный благовест.

И все же жить среди людей, у которых была другая голова, другое представление о жизни и о правде было далеко не просто, и вообще не просто быть одному среди тех, кто тебя не понимает и не хочет понять. В окружении людей неверующих, пусть по-человечески и не плохих вовсе, он все же чувствовал себя иным, чужим, оторванным от всего этого секулярного, материалистического, грохочущего потока советской действительности, от бесконечной борьбы то за хлеб, то за уголь, то за металл, то еще за что-то, будто за хлеб или уголь нужно обязательно бороться из последних сил, а не просто трудиться добросовестно и честно. И все эти лозунги, съезды, пленумы, восхваления были такими искусственными, натужными, надуманными и одновременно нелепыми, и смешными! И одиночество мыслящего любознательного мальчика в шумящей толпе, его инакость, другой образ жизни для маленького, возрастающего в духе человека являлось его крестом, его Голгофой, и он смиренно и спокойно принимал это.

Но когда он входил в храм Божий, вдыхал этот особый церковный воздух, погружался в этот тончайший мир веры, смотрел на лики святых, душа его начинала трепетать от непередаваемой ни словами, ни звуками, ни красками великой заветной тайны, пребывающей в храме. И с каким вдохновением и радостью мальчик помогал отцу, православному священнику, служа в алтаре, как вздрагивало его сердечко, когда отец возглашал громко на весь храм: «Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков!» И начиналась служба, и он знал, что тот, к кому обращается его душа и его ум в молитве слышит его, что он, милосердный, всесильный и добрый здесь, рядом с ним, он смотрит на него своими невероятной глубины глазами и тихо благословляет его десницей своей.

И сердце радовалось и душа пела от вечных слов знакомых молитв и казалось, чего проще всему мятущемуся, беспокойному, блуждающему по лабиринтам человечеству понять и вникнуть в непреходящий в веках смысл этих молитв, открыть себя свету и принять этот свет всей душой и жить с ним. И после службы не хотелось уходить из храма, прощаться даже на краткое время с этими теплыми горящими свечками, с этими строгими и одновременно бесконечно добрыми, совершенными в своей точеной красоте ликами святых, уходить от этой пребывающей в храме благодати и умиротворении.

А на следующее утро маленький Володя шел в школу. Ему нравилось учиться, и сверстники хорошо к нему относились, прекрасно зная, что он верит в того, в кого они не верят, что он поэтому немного особенный, отличный от них и ему многое чего нельзя делать, что можно делать им, но его товарищи по классу были не в обиде, смотрели на все это спокойно, без претензий. Мальчишки относятся хорошо к таким же как они только в одном случае – если они кого-то уважают. Их уважение при этом основывается на том, что человек должен быть смел, силен физически или обладать крепкой силой духа, то есть никогда не пасовать и не сдаваться. Ни особенный ум, ни красота, ни способности к учебе совершенно не важны. Дети, как барометры, они способны чувствовать человека, какой он: честный или лживый, храбрый или трусливый, злой или добрый, умный или глупец, поэтому-то они одних учителей любят и потом помнят всю жизнь, а других или не любят, или боятся, или просто равнодушны и забывают сразу же, лишь покинут свою альма матер.

В его школе работала учительница, которая считала, что ученики — это как солдаты в армии, что их нужно строить, как солдат, наказывать за проступки или плохое поведение, как солдат, муштровать и держать в суровой строгости. Она не то чтобы не любила детей, она, пожалуй, любила их, но так, как умела, по-своему, особенно. Ей бы, по правде сказать, нужно было бы выбрать для себя другую профессию, что-нибудь попроще, но она была уверенна, что она замечательный учитель, а сухая строгость ее есть тонкий педагогический прием, без которого разгильдяи ученики просто сядут на шею.

Дети, естественно, не любили ее, боялись и не уважали. Она постоянно носила серый пиджак мужского покроя, короткую прическу и никогда ничем себя не украшала. Возможно и сейчас еще есть где-нибудь этот специфический тип учителей и женщин с горящим фанатичным сердцем и серой душой. Она конечно же была убежденной, пламенной, как говорят еще до мозга костей, коммунисткой-большевичкой. Она была убеждена, что коммунистическая идея – это вершина человеческой дерзновенной мысли, что любая, свободная от марксистских фантазий мысль есть чудовищная и отвратительная ересь. Она не представляла себе, как вообще человеку можно быть не марксистом-ленинцем! Ведь это единственно верное, всесильное учение! Вождь же мирового пролетариата был для нее вообще совершеннейшим идеалом человека, окончательным произведением эволюции, достигнувшим за свою величайшую и ярчайшую жизнь недосягаемой высоты мысли и ума, абсолютным гением на все грядущие времена, а заодно и за прошедшие.

Она знала, что в классе, где она преподает есть верующий мальчик и это не помещалось в ее голову: как?! В то время, когда советская страна прорвалась в космос, когда наука достигла невиданных высот есть, оказывается, дети, которые верят в какого-то Бога? Ходят в Церковь? Целуют руки попам-мракобесам? Это возмущало, злило и удивляло строгую сухую училку. «Все же уже доказано! Бога нет!!» — возмущалась она всем своим существом.  

На одном из ее мучительно скучных уроков однажды случилось неожиданное и необычное лирическое отступление и заговорили о том, во что должен верить человек. Возможно, учитель сама спровоцировала этот разговор. Говорили, что человек, конечно же, должен верить в коммунизм, в светлое будущее, в добро, в науку, в научно-технический прогресс, в самого человека, в коммунистические идеалы и прочее, и прочее.

— А ты во что веришь, Ведяев? – спросила учительница раздраженно, с нескрываемой злобой глядя на скромно молчащего мальчика, — Ты веришь в коммунизм, в наши идеалы?

Володя встал, постоял немного и сказал тихо:

— Я во Христа верю.

— Что?! В кого?!

— Во Христа! – сказал он уже громко.

Класс по расчетам учителя должен был взорваться, засмеяться, запротестовать, возмутиться, но было к ее удивлению совершенно тихо, никто не сдвинулся с места и даже не ухмыльнулся, а только все смотрели с любопытством на строгого педагога, словно спрашивая: ну что вы на это скажете, тетя? А?

— Та-а-к, — протянула женщина, — Во Христа он, видите ли, верит! Ишь ты! А есть он вообще-то? Как вы все думаете?

Она посмотрела на класс, ожидая поддержки, леса нетерпеливых рук, но молчание было абсолютным. Дети сидели и с любопытством продолжали смотреть на педагога.

— Что же вы молчите?! – почти крикнула она, но никто не отреагировал на ее откровенный призыв высмеять, раздавить эту смехотворную веру, этот нелепый пережиток прошлого, этот досадный анахронизм, в наше-то время!!

— Как же ты можешь, советский мальчик, верить в такую чушь?! – наконец, заговорила она сама, — В такое откровенное мракобесие?! Народ тебя кормит, поит, одевает, учит, а ты чем ему платишь?! Гагарин открыл человечеству космос, вселенную, и Бога там не встретил! Там нет Бога, Ведяев! Наука это достоверно доказала, а наука – это вершина человеческого знания, человеческого интеллекта! И человечество не собирается останавливаться на достигнутом! Учителями человечества Марксом и Энгельсом были открыты законы развития человеческого общества, а их гениальный последователь великий Ленин развил и дополнил их учение, применил его на практике. Марксом была научно доказана неизбежность утверждения коммунизма на всей планете и после повсеместного его утверждения начнется настоящая, подлинная история человечества, подлинный триумф человека-труженика, где никакому Богу, никакой Церкви, а уж тем более церковникам не будет места, и мы в нашем Советском Союзе искореним всякое мракобесие, всякую Церковь, а заодно и всех попов, которые тянут нас назад, в дебри прошедших веков, где помещики и капиталисты эксплуатировали рабочих и крестьян, где труд был в оковах, где у простых людей не было будущего. Советская власть освободила и труд, и труженика, дала ему свободу для творчества, для самовыражения, а Великая октябрьская социалистическая революция открыла людям путь к счастью. И вспомним еще глубокую мысль классиков марксизма, что именно труд создал человека из обычной обезьяны, а не какой-то там сказочный Бог!

Володя стоял и молчал.

— Что же ты молчишь, Ведяев? Понятно тебе, что я сказала?!

Володя молчал.

— Так понятно или нет?!! – повторила вопрос учительница, повышая голос почти до крика.

Мальчик кивнул головой, но учительница засомневалась, что ее слова дошли до маленького упрямца.

— Так ты все еще веришь, что Бог есть?!! – крикнула женщина, наступая на ученика.

Она вообще любила покричать, это тоже было ее много раз проверенным и безотказным приемом, и ее крик пугал детей, и Володя поначалу растерялся от ее напора, молчал и вспомнил вдруг то, что говорил ему родной дедушка: «Никого и ничего не бойся, кроме Бога!» И он встрепенулся душой, поднял голову, взглянул прямо и спокойно на кипящую злобным нетерпением учительницу.

— Верю, Бог есть! — твердо произнес мальчик.

— Ведяев!!! Как же можно не видеть очевидного?!! Бога нет!!! Нет!!! Понимаешь ты?!! – сорвалась на крик женщина, не знающая, как же доказать свою убежденность этому маленькому упертому мальчишке.

— Есть! — сказал Володя и почувствовал, что его тихонько толкают сзади.   

Он быстро оглянулся и рыжая, вечно веселая, смешливая и непоседливая девчонка Светка незаметно сунула ему в руку записку. Пока учительница громко возмущалась и, возбудившись, кричала о достижениях научно-технического прогресса, передовой медицины, вещала о последних открытиях астрономов, он тихонько развернул смятую бумажку и прочел коряво написанный заводилой Светкой краткий текст: «Молодец, Вовка! Держись!»

Володя улыбнулся, смял в кулаке записку и стоял, слушал вошедшую в нервный кипящий раж учительницу. Она была в экстазе, раскраснелась, расшумелась и когда, наконец, закончила длинную пламенную речь, взглянула на непутевого, упрямого ученика и спросила:

— И даже после того, что я сказала, ты веришь, что твой Бог есть?!

— Верю, есть! – совершенно спокойно ответил несломленный напором взрослой фанатичной женщины упертый мальчишка.

Учительница вздохнула, махнула рукой, с жалостью, впрочем, вполне искренней, посмотрела на него, как на безнадежно больного человека, которому остается жить всего ничего и выдавила из себя, сквозь зубы, как приговор ему:

— Садись, Ведяев, мне тебя очень жаль! Все будут жить счастливой жизнью, строить замечательное будущее, а ты будешь пребывать во тьме со своим Богом!

Дома Володя рассказал обо всем, что случилось на уроке отцу. Тот посмотрел на него, как на серьезного, зрелого человека и сказал:

— Многим взрослым людям кажется, что они все поняли и все познали, что они обладают истиной, и их горделивый и ограниченный ум даже не допускает, что кроме того, что они знают, есть еще и другое знание, и другой опыт. Они не понимают, что мир гораздо сложнее и разнообразнее, чем те формулы о мире, которые кто-то когда-то вывел. Им невдомек, что и сам человек гораздо сложнее и глубже, и что от обезьяны родится только обезьяна, а от человека только человек. И те люди, которые думают, что все знают, на самом деле дальше всех от истины и подлинного знания. И наука чем глубже проникает в тайны творения Божьего, тем дальше она отходит от истины. Вот такой парадокс! А человек без истинной веры – слеп и беззащитен, а без Церкви – сирота. И вообще мудрость человеческая преходяща, вечна лишь мудрость Божия.

Вечером в храме накануне праздника была служба, и Володя, счастливый, шел в любимый им храм, чтобы опять окунуться в несравненную, таинственную и благодатную атмосферу дома Божьего и опять читать вечные молитвы, слушать тихое церковное пение, видеть лики святых подвижников и с благоговением и благодарностью всей своей детской тонкой и отзывчивой душой чувствовать и принимать великую и несравненную любовь Христову.

Антон КУПРАЧ