27.01.2023

Моя страна испытывает крен

Владимир Воронов родился в 1966 году в Рязани. Первые стихи написал в восемь лет. На сломе эпох, в 1993 году поступил в Литературный институт имени А.М. Горького, на семинар поэзии Владимира Кострова и Олеси Николаевой. Их профессиональные и человеческие уроки запомнил на всю жизнь. Окончил Литинститут в 1998 году, в 1999-м выиграл Грант губернатора Рязанской области на издание книги, которая вышла в 2000 году. Публиковался в периодических изданиях. С 2004 года трудится в рязанской журналистике, последние 7 лет – только в спортивной. Вышло несколько книг и сборников по истории рязанского спорта.

***
По пристани разносит женский вопль и якорей позвякивают гири –
Последний пароход в Константинополь уходит без пятнадцати четыре…
Империи Российской вышел срок. На край Земли, на узелках, на нервах,
Не разбирая судеб и дорог, плывут – бегут последние из первых!
Выходит – от родных могил грести. И в кителе, костюме или платье
Кто, преклоня, – последнее "прости"… Кто, скрежеща – последние проклятья!
С последнего уходят рубежа, ещё лишь взгляд на берег сердцу милый…
И чайки будто вороны кружат над парохода братскою могилой.
Припомнится забытое давно – гуляния на Красной и Манежной…
Родная твердь уходит из-под ног последней умирающей надеждой!
Куда пропала Божья Благодать, где сгинули родительские Святцы?!
Единственно возможное – бежать в последней невозможности остаться…
А в голове – такая круговерть, и на душе – от войн и революций,
Где первому стремлению – успеть, последнее желание – вернуться!
Что проку им в названьи корабля, на прошлом ставь дубовый крест – и точка!
Лишь русская, последняя земля лежит в фамильных шёлковых платочках…
Куда придёт – не ведая пути. Не первым классом – общая каюта,
Чтобы остаток жизни провести в алкании последнего приюта.
Безжизненная даль со всех сторон и всяк судьбе свою заплатит лепту –
Как будто капитан, старик Харон, в последний путь увозит их за Лету,
Где позабыв родные имена, в кварталах чужеземного предместья
Последние пророчат времена. Да из России – редкие известья.
Последним делом – по миру пойдёшь иль заживо – в великосветском морге…
В комиссионке – бабушкина брошь, на барахолке – дедовский Георгий.
Не пеплом – сединою голова: уж сколько той печали, той разлуке…
И русские, последние слова, коверкая, перевирают внуки.
Уже бессильны слёзы и бинокль. Морская гладь – и чаек крик усталый.
Последний пароход в Константинополь в тумане, будто в вечности, растаял…


Такая любовь

Из цикла

Я люблю эту девочку с нервным искуренным ртом,
С побережьями глаз, где слеза омывает ресницы.
И чего не отдам я за ночь её – только за то,
Чтоб хотя б на мгновение ей этой ночью присниться…
Я смеюсь над мечтами о времени шпаг и карет,
И опять не найдя к отступленью пути запасного,
Я дышу перегаром дешёвых её сигарет,
И сто раз зарекаясь ищу его снова и снова.
И смертельно устав от капризов её иногда,
Я пытаюсь стряхнуть руки-ноги связавшие путы.
И под вечер грущу – вот в спокойствии прожил года…
А наутро опять не могу без неё и минуты.
И меняя привычки, любовниц, друзей, города,
И считая огни навсегда разделяющих станций,
Будто верить боюсь – мы не будем вдвоём никогда!
Словно сглазить боюсь – никогда мы не сможет расстаться…

* * *
Праздники-гулянки, руки-ноги резвы…
Встретились по пьянке, разошлись по трезву.
Поделом расплата, по делам награда:
Не жили богато и уже не надо!
Собирали сплетни, что вовсю кружили.
Слушали последних, слышали – чужие!
Чуть собьёшься с круга – за порог, с вещами!
Мучили друг друга, остальным – прощали…
Позабыть о прошлом, только как поверишь?!
Друг без друга – тошно, а вдвоём – вдвойне вишь…
Стал куплет припевом или чувства – бытом:
Как тогда – при первом, да уже забытом.
Начиналось – песней, оборвалось – басней.
А кому – полезней, а кому – напрасней…

* * *
Забираясь на подиум, замирая над бездной,
Я слагаю мелодию для своей разлюбезной!
Разбиваясь о скалы взгляда хмурого, имя
Я губами ласкаю, словами простыми.
И с наскучившей Клодией разругавшись навек,
Я слагаю мелодию, засыпая в канаве.
И в молитвенной мании просыпаясь от хлада,
Я – тобой одурманенный, а другою – не надо!
Мучась грешною плотью, ожидая итога,
Я слагаю мелодию силой Духа святого!
И за дурь несусветную ни венца, ни отсрочки
Не прошу –
только свету бы на последние строчки…
Не четыре в колоде – столько баб за плечами:
Я слагаю мелодию, чтоб тебя величали.
Уходящие, летние: помню, было когда-то…
Я росинки последние пью с руки благодатной.
Утро в окна молотит, рассыпается мгла,
Я слагаю мелодию на стихи твоих глаз…

* * *
Memento mori
Из цикла

Лопнуло терпение сосуда в чёрт те чем набитой голове.
Льдинок перебитая посуда зазвенела в стылой синеве.
Небо перепутавшая с нёбом, свой последний завершая путь,
Кровь хлестала заревом вишнёвым на бордюра каменную грудь.
Каблуков зацокали подковы, по морозной улице скользя.
И мелькали в спешке, бестолково, разом растерявшися друзья.
Каркали прохожие вороны, и толпа редела – по одной.
Только кровь текла Большою Бронной, обжигая ветер ледяной.
На лицо легла посмертной маской снегопада гипсовая пыль.
И гудел, скорбя, в ночи февральской проезжавший вдоль автомобиль.
Не слетел на Землю тихий Ангел, трубный глас сирены бил в виске,
Жизнь держали капельницы шланги на коротком, тонком волоске.
Медсестра, лишённая изъянов, подавила недовольный вздох:
Повезло ещё, что в стельку пьяный, любит их, за что – не знаю, Бог!
А потом, роняя слёзы на пол, растопила недовольства лёд.
Прошептала тихо: пульс закапал, и ещё – до свадьбы заживёт!
А уста давились речью чёрной, путая слова и падежи…
И хирург вздыхает облегчённо: матерится, значит, будет жить…

* * *
Пуд соли съешь, три Высших усиди,
Пропей с друзьями праведную тыщу:
Никто мне не даёт моих седин,
А – бес в ребро! – мне каждый встречный тычет.
Я напрягаю зрение и слух,
Но вновь из спора выхожу помятым:
Никто не признаёт моих заслуг
На поприщах мне близких и понятных.
Слоняюсь от порога до порога.
В карманах пусто, хоть совсем зашей!
И за душой осталось так немного,
И потому так тяжко на душе,
Что ставили на чувства безучастно
Клеймо измен, предательств и обид,
И распинали многие и часто –
Ничто моей души не воскресит.
Ведь сколько б там ни елось и не пилось:
На девять дней, на сорок дней, на год.
Как будто ничего и не случилось,
Никто и не заметит ничего…


Панегирик девяностым

Моя страна испытывает крен:
Предел мечтаний – Кипр или Бахрейн.
Прожить бы на картошке и махре,
На всём – печать безумия арены,
А ставка – жизнь, и гибнут ни за хрен,
За водку. Громко выписав рефрен,
Свои стихи друзьям читает NNN,
Поэт, он знает точно – все мы бренны.
Мою страну попутали во лжи:
Рекламы банков, словно – Ленин жив!
Кто виноват – столетье ворожим.
Как ни склоняй – не больше – риторично.
До кровушки наточены ножи.
Смущают: на кон душу положи!
И кто не знал, и кто забыл – бежит
За пряником и плёткою опричной.
Моя страна несёт свой тяжкий крест,
Не стало песен радостных окрест,
И на крови, из пепла вставший Брест
Теперь чужой – ужели мне не снится?!
Голгофу обрядили в Эверест,
Теперь страдать от перемены мест
Слагаемым. Свечей неспешный треск,
Молитва, ладан, Божия Десница…
Моя страна познала высший смысл:
Не расплескать – забота коромысл.
Мгновенье – от величья до сумы.
С икон Христос, и с полотна мирского:
Он в море скорби – животворный мыс.
Варяжич Рюрик, русич Гостомысл –
Кто первородней?! Содранная мысль.
Державный шаг замедлен, сбивчив, скован…
Моей стране достанет веры встать
С колен протёртых – с нового листа!
Хоть соловей-разбойник, старый тать,
Бесчинствует у Муромской дороги.
Да, всё ж, Россия – не одна из ста…
Гляди, как шаг, так новая верста,
Сбирается утерянная стать,
И молодец Илья – расправил ноги…


О главном

Слагаются ли скорые стихи
Иль где-нибудь слоняются без толку,
От важного до самой чепухи –
Я о себе болтаю без умолку.
Ухмылкой и насмешкою дразня,
Тоскою или горем сердце выжжет,
Коль выйдет не картина, а мазня –
Так, мне своя рубашка к телу ближе!
Потянет ямб классический размер,
Или фривольный дольник грянет песней,
Что ни сложу, а всё – на свой манер:
Плохой, хороший, только знаю, честный.
Отца и мать, и детство вспомяну,
Бог знает что, без смысла и без темы…
Я только у души своей в плену,
Сам по себе, ни с этими, ни с теми.
Услышу гениальную строку
Иль испишу бездарные тетради –
Всё про себя, здесь я – в своём соку,
Поэзии души бессмертной ради.
Где – ангелы берут меня в друзья,
Где – бесы мне готовят угощенье –
Всё поровну, и тот, и этот – я…
Мне наказанье - здесь,
А там – прощенье.
Чем дорожу, чем грежу наяву:
Судьбой, Россией, Богом, даром свыше.
Я про себя пишу и тем живу.
Но мне без них – ни написать, ни выжить…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Капча загружается...