Автор: Галковский Дмитрий Евгеньевич окончил философский факультет МГУ. Его главная книга — «Бесконечный тупик». Книга публиковалась частями в толстых журналах на протяжении 1990-х. Книга заставляет вспомнить розановскую эссеистическую технику из «Опавших листьев». Ей Галковский придает упорядоченность: в «Бесконечном тупике» есть строгая математическая система — один афоризм, комментарий или маленький «опыт» ведет к следующему по специальной схеме через «гиперссылку». Например, в полустраничном эссе о Достоевском автор упоминает «Защиту Лужина» и «Зеркало русской революции» — значит, следующий маленький «опыт» или афоризм будет посвящен книге Набокова, а дальше — статье Ленина.
Размышления о русской литературе — центральные в «Бесконечном тупике», но есть лирическая тема — история Одинокова, альтер-эго автора. «Бесконечный тупик» встраивается в постмодернистскую линию русской прозы, берущую начало в двух филологических бессюжетных текстах с лирической линией — «Прогулках с Пушкиным» Абрама Терца (А.Д. Синявского) и «Пушкинском доме» А. Г. Битова.
С 1990-х Галковский публиковал рассказы. Под одной обложкой они впервые вышли в 2025 году — причем вместе с двенадцатью старыми рассказами было опубликовано четыре новых. Математичностью, присущей «Бесконечному тупику», отмечены и “Святочные рассказы”: каждый из них кроме названия имеет свой номер. Эти рассказы отличает “моралите”, поэтому они и называются «святочные» — прочитав каждый из них до конца, читатель может воскликнуть в духе Герцогини из “Алисы в стране чудес”: “мораль отсюда такова!” Кроме математичности и “моралите” сборник отмечен единством замысла.
Рассказ номер 18 «Девяносто и семь десятых» повествует об интеллигенте, депутате Думы, который живет «в азиатском мире субъективных представлений». Для него Россия начала века — отсталая страна со слабой армией, а угнетенный народ обладает добродетелями, которые должна раскрыть революция. Революция 1917 года сводит думца с этим освобожденным народом. Интеллигент-думец сидит в заключении в «королевских условиях». Он лежит на перине и читает свою любимую книгу — «Трех мушкетеров». Его охраняют матросы и солдаты, которые громко разговаривают перед его камерой. Бывший депутат делает им замечание, потому что их громкий разговор мешает ему читать. Матросы и солдаты входят к нему в камеру и жестоко линчуют его за этот упрек.
В рассказах Галковского есть оппозиция: русский писатель — интеллигент. Интеллигент живет «в азиатском мире субъективных представлений» и даже если он занимается творчеством, как «комичный недоумок дядя Митя» из рассказа номер 3, он терпит неудачу, ибо не может непредвзято взглянуть на себя и на мир вокруг. А ум «русского писателя», по Галковскому, воспринимает вещи «объективно». Оппозиция «интеллигент — русский писатель» представлена в рассказе 5.
Главный герой — Пеленин (его прототип — В. О. Пелевин) — популярный писатель, который получил известность благодаря насмешкам «над коллегами по цеху». Но закончив очередной «пасквиль», он понимает про себя: «зачем я смеюсь над Набоковым и Бродским, над этими сложными людьми с трагической судьбой, я не стою и мизинца их, я бездарность». Пеленина так поражает эта мысль, что он выбегает зимой на улицу в домашней одежде и бросается в сугроб. На следующий день писатель возвращается к рутинной работе. Но этот миг сомнения в себе он запомнит навсегда. Это единственный момент в его жизни, когда он ощутил себя русским писателем (то есть единственный раз, когда он взглянул на вещи объективно).
Тема «судеб интеллигенции» — важная, но не самая важная в сборнике. В древней ли Иудее происходит действие, или в параллельной вселенной — везде звучит идея, что масоны — это в своем роде «тяготеющий над царствами кумир». “Масонство” здесь надо понимать как платоновскую идею — это идеальный собирательный образ для всех видов тайных полиций, заговорщических организаций, определяющих судьбы миров во все времена и во всех пространствах — они незримые структуры, которые тайно воюют за влияние, и их подковерная борьба отражается в видимом мире войнами, кризисами, революциями. Многие рассказы представляют собой модуляцию этой темы.
Рассказ 1 описывает мир далекого будущего, в котором с помощью технологий удается услышать разговор Иисуса с Пилатом (через расшифровку мозга мумифицированной крысы, которая слышала этот разговор и которая чудом сохранилась с античных времен, законсервированная в бутылке с вином) — запись этого разговора ученые будущего прячут, чтобы не возбуждать население. Но через тысячу лет эту запись находят новые ученые, она повреждена — на ней лишь отрывки беседы, из которой следует, что евангельский сюжет — обман. Придуман он римлянами, Пилатом, видимо, как разводка рабов, чтобы они выполняли работу и не “бухтели” (вывод можно сделать такой, но в самом тексте никаких объяснений нет).
Следующий рассказ — о влиянии масонства на распад и трагедии России в 1910–1920-е годы. «Масонский перстень», который блестит на пальце одного злодея, отправившего бывшего гимназиста, а теперь эмигранта-разведчика на верную гибель, напоминает об истинном смысле совершаемых событий: революция — тонкая система провокаций, а не “самовольное” движение народных масс.
Краткий обзор масонской темы не будет полным без упоминания рассказа «Артур при дворе короля янки». Этот рассказ представляет собой вывернутый наизнанку роман Марка Твена — историю о появлении короля Артура в Нью-Йорке XXI века. Пользуясь средневековыми масонскими паролями, король Артур мгновенно восходит на вершину американского политического олимпа — он становится выше президента и занимает место тайного главы государства. Оказывается, что планета управляется человеком, умственный горизонт которого не простирается дальше средневековых представлений о мире.
В рассказе номер 19 Галковский диалектически приходит к выводу, что человек, тайно управляющий миром, — это не средневековый дикарь, а законченная посредственность. Этот рассказ посвящен «Третьему вторжению инопланетян» — третье после Уэллса и Стругацких. В нем нет треножников и летающих тарелок. Инопланетяне за несколько секунд вирусом распространяются по Земле, чтобы реализовать «масонскую программу» — низвести существующие демократии до уровня охлократий, в которых будут править необразованные реднеки (а за ними в свою очередь будут стоять — инопланетяне-”масоны”) — метафора реального политического устройства западных обществ и метафора русской революции. Этот инопланетный вирус, приведший государства землян к гибели— своего рода овеществленные Достоевские тряхины из сна Раскольникова, внушившие людям непомерную раскольничью гордыню.
Почему у Галковского тема заговора — главная? Основная причина, конечно, идеологическая, но важна и эстетическая — удерживать внимание с помощью недосказанности. У Галковского это целая россыпь намеков: “Зачем Пилат и Христос вступают в сговор?” “Зачем инопланетяне нападают на землю и почему именно таким образом?”. Читательская фантазия заполняет вакуум этих многочисленных пустот, которые вовсе не являются пустотами, если читать рассказы одновременно с публицистикой Галковского. Этот тип повествования Галковский заимствует у Стругацких.
Вот как пишет автор «Бесконечного тупика» об их прозе:
«Стругацкие же, в общем, филологически посредственные, обладают удивительной способностью вплетать в достаточно серое повествование паузы и умолчания. <…> Умолчание, пауза, увеличивает объём сказанного в разы. Читатель провоцируется на некоторое умственное усилие. Если писатель сделал паузу из-за неумелости — ненужное. Что раздражает. А если это мхатовская пауза профессионального актёра?»
Галковский тоже «не договаривает» из художественных соображений, но в отличие от Стругацких, за недомолвками которых часто стоит искреннее незнание (непонимание, что сказать), у Галковского все «лакуны» рассчитаны, они поддаются интерпретации единственно верным способом. Все рассказы из святочного сборника прямо или косвенно связаны с темой русской революции. Рассказ 3 о 1990-х годах и «комичном недоумке дяде Мите» — про то, как в условиях новой революции ценности интеллигента (как и Розанова, главного героя рассказа 13 «Девятнадцатый век») становятся не востребованы и объявляются ценностями «лоха», а востребованы ценности бандита и коммерсанта.
Инопланетный вирус из 19 рассказа, который проник в мозг всем землянам, после чего они совершили ряд революций и установили повсюду охлократию — это трихины, о которых пророчествовал Достоевский и которые действительно овладели умами русской интеллигенции накануне 1917 года и привели и ее саму, и ее государство к гибели и превращению меритократической царской системы с табелью о рангах в раннебольшевистскую власть худших, где вчерашние уголовники стали начальниками полицейских околотков*.
«Король Артур» — метафора американского общества. В этом рассказе «простая нью-йоркская старуха» слышит от гостя из прошлого, короля Артура, стандартный для средневековья вопрос: «Где мне найти ж*да-менялу?». Она тут же вызывает полицию, потому что «Америка — страна без расизма», «“Ж*д” это оскорбительная кличка, как “ниггер”. Надо называть — “евреи”, а ещё лучше — “американцы иудейского вероисповедания”». Но как только король Артур попадает в мир американского истеблишмента, он видит, что там евреев не любят, и это еще не самое худшее. Антирасистский, политкорректный дискурс существует, чтобы обманывать «простых людей», а настоящие партийные бонзы и заокеанские воротилы говорят без обиняков: «и в желтых окнах засмеются, что этих нищих провели».
Американское (западное) правительство делает со своим народом то же самое, что было сделано с русскими в 1917 и 1991 годах — рисует кисельные берега политкорректного общества с равенством и прозрачной системой управления, а само, мягко говоря, не соблюдает этих моральных принципов на экспорт, ибо состоит из тайных иерархических орденов масонов со средневековыми порядками (следует понимать как метафору). Уход в фантастику показывает, что так «работают» не только английские и американские масоны против своего народа и против России (святочный рассказ 2), но и римляне против рабского населения (рассказ 1: христианство — проект Пилата, чтобы внушить рабам метафизические преимущества рабского состояния и тем самым не позволить им из него выйти), пришельцы против землян (рассказ 19), инопланетные расы друг против друга (рассказ 4 «Невольный перевод с английского»).
Разлагать противника с помощью идеологического влияния, заключающегося в создании «великой утопии», для которой «сейчас надо немного потерпеть», предать своих, низвергнуть свое государство, и «рай на земле» тут же наступит — это, по мнению Галковского, такой же непреложный государственный внешнеполитический закон, действующий во все времена и во всех концах вселенной, как любой закон физики.
Павел ВИНОГРАДОВ, студент магистратуры филологического факультета МГУ, закончил бакалавриат исторического факультета МГУ, сотрудник АПО (Ассоциация победителей олимпиад)
От редакции: * полицейских околотков, говорите? начальниками? прямо самые-самые худшие, уголовники даже? С козырей зашли!
А скажите, уважаемый бакалавр, ведь не просто полицейские (каковыми стали обратно милицейские не так давно — в 2010-м, при власти некоего Медведева), но даже целые полицейские околотки — так и остались в наипроклятейшем 1917-м, когда герой русской нации Краснов наступал вместе с Корниловым на Петроград, чтобы перевешать там весь Совет народных депутатов? Прямо же так и назывались — околотки?
Пятёрочку вам в зачётку! Да станет хотя бы в магистратуре известно вам, морализирующему на кислых щах с беляцких позиций о большевиках как власти худших, что рабочая милиция, как альтернатива сброшенным вместе с престолом жандармам и полицаям, — появилась уже в феврале 1917-го, после Февральской революции, соответственно. Её в школе когда-то проходили, но видимо не в вашей. Да-да, насквозь пропитанное дурной славой притеснения прогрессивной интеллигенции, название «полиция» — пало первой «жертвой тоталитаризма». Знаете же, в чём разница этих понятий — полиция и милиция. Милиция — это горизонтально избранная дружина для охраны трудящихся от криминала и всевозможной контры (фильм «Рождённая революцией» посмотрите хотя бы! о «худших», о милиции и ЧК). Полиция — охраняет господ от трудящихся, чтобы господа господами оставались. «Профессионалы» — как охарактеризовал полицаев Медведев, когда ещё выступал в амплуа либерала из «питерской» бригады.
Говорят, эсэры и анархисты без помощи большевиков расправлялись нещадно со своими вчерашними притеснителями, шпиками, филёрами, хорошо знакомыми в лицо — на эту тему даже смешную картинку, реконструкирующую именно беляцкое видение «надругательств и расправ над исконно-русской государственною властью», нарисовали (см. сверху). Так что ни околотков, ни полицейских, ни тем более милиционеров-уголовников не было в 1917-м после того как полицаи вместе с казаками убивали восставших рабочих на улицах Петрограда — всё у вас мимо. Те, кого вы вслепую пытаетесь замазать чёрным (белым!) — были не уголовниками, а «политическими» — этой разницы вам, видимо, тоже не объясняли.
Да, Галковский — он такое понимание культивирует. Антисемитизм далеко от антикоммунизма не ходит. Однако разъясните мне одну странную аналогию — вот у вас и Галковского «русских умучили» одновременно в 1917-м и 1991-м. А напомните, пожалуйста, какое-такое государство (и кем — не русским ли Ельциным?) было разрушено в 1991-м? Не то ли, которое построили на руинах тюрьмы народов и раздолья околоточных построили те самые «худшие» — посмевшие восстать против господ работяги и крестьяне? Вы, кстати, если так любите военного преступника Краснова, казнённого в Бутырке за истребление советских соплеменников под свастикой в его казачьей эсэсовской сотне — наверное, и покровителей его германских понимаете? Ну, как вообще насчёт словосочетания «большевистишэ швайнэ»? Может, так в будущем и писать в рецензиях? Галковскому, как минимум, понравится.
И последний вопрос: в 1991-м ведь плохо сделали некие инородные злые силы только и исключительно русским? Остальные республики и народы СССР только выиграли от его разрушения русским запойным алкашом Ельциным с рядом подельников после августовской контрревлюции, в декабре?
Так вот: это всё не вообще поправочки исторические, фактические. Это как раз о мифологизированности ваших собственных представлений — типично для постсоветского мозаичного сознания.
Д.Ч.
