Автор: Война меняет душу. Она учит, что жизнь отдельного человека ничего не значит. Погибает один, сотня, тысяча, двадцать тысяч – но оставшиеся продолжают делать всё то же самое – стрелять, передвигаться короткими перебежками, поднимать флаги над обгорелыми стенами…
Война всех делает циниками. Некоторых война делает ещё и мазохистами. Эти мазохисты снова и снова, в тысячный раз, говорят о том, что лишает сердце последней надежды. О тыловых крысах, которые жрут и пьют, пока мы тут проходим все круги ада. О штабных маразматиках, назначенцах «по звонку», которые не помнят свою фамилию, но решают наши судьбы. О командирах-карьеристах, которые ради красивых отчётов «наверх» крошат людей почём зря. А ещё о таких командирах, которые слишком языкастых бойцов отправляют в штурм на верную смерть, а тех, кто отказывается идти, «обнуляют» на месте… И снова, и снова по кругу об одном и том же – с нудным, больным озлоблением, раздирая себе душу, погружая себя в полную беспросветность.
Такие разговоры тягостны, как похоронный звон над ещё живым человеком. У солдата на передовой остаётся только одно – вера. Вера, что твои страдания не напрасны. Что твоя жертва имеет какой-то смысл. Это – последнее прибежище.
Я уверен – люди, живущие рядом со смертью, должны говорить о жизни. О близких, там, дома – они уповают и ждут. О товарищах здесь рядом, в рваной лихорадке дней и ночей – они помогают выжить тебе, а ты помогаешь им. Надо думать и говорить о будущем. Даже если ты почти наверняка знаешь, что этого будущего у тебя уже не будет.
Знал я и такого мазохиста, который сосредоточил всю свою ненависть на одном человеке – на женщине по имени Айгуль.
Он был штурмовик, как и я. Звали его Антон Дергач, позывной – Колесо. Тридцать лет. Довольно высокий, худой, со впалыми щеками. Он был тихий… В спокойные минуты (когда не надо бежать, стрелять и увёртываться от дронов) любил сидеть, обхватив себя руками за плечи, и смотреть в одну точку. Словом – тихий и даже немножко пришибленный.
Антон недавно женился, за неделю до подписания контракта. И познакомила его с будущей женой та самая Айгуль.
Антон работал механиком в автосервисе. До этого с работой у него как-то не клеилось. Почему – он не объяснял. Есть такие люди – судьба к ним слишком скупа и придирчива, ничего не даёт просто так, а всё только после долгих и нудных мытарств…
Наконец он устроился в автосервис и решил, что теперь его дела пойдут на лад. Зарплату там платили стабильно, и Антон прикинул, что он года за полтора разделается с кредитами, которые он брал сперва на лечение матери, а потом на её похороны.
К ним в автосервис иногда приезжала на красном седане Айгуль – толстая, яркая, сладкоречивая тётка-азербайджанка лет сорока восьми, с чёрными глазами навыкате и неутомимым языком. Айгуль со всеми была на ты, всех называла «мой сахарный». О себе рассказывала мало – муж у неё умер лет десять назад, родные — кто в Баку, кто в Москве, а сама она здесь, в Р-ске, держит точку на рынке, торгует одеждой… Антон несколько раз чинил машину Айгуль, и она уже о многом успела его расспросить. Её жгуче волновало его семейное положение.
– Ай, Антон! Всем ты хорош, мой сахарный, одно плохо – один ты… Что не женишься?
– Да вот что-то невесты не выстраиваются в очередь…
– Что так?
– Не знаю, наверно жених я не очень завидный. Наверно, девушкам надо кого получше… У меня что? Однушка материна, да парочка кредитов… Кому я такой сдался?
– Ай, Антон, не говори так, а то я заплачу! У меня сердце кровью обливается. У других жена, детишки – а ты один. Бедный Антон!.. Но ты крепись. Крепись, мой сахарный! Твоё счастье близко. Ближе, чем ты думаешь. Я сердцем чую. У меня сердце вещее!
Через пару недель она снова приехала, Антон хотел спросить её, что не так с машиной. Но Айгуль с каким-то особенным, торжествующим видом подошла почти вплотную и, сияя, сказала:
– Ну что, мой сахарный? Говорила я, что скоро будешь счастлив? Говорила, что моё сердце не обманывает? Так вот – не обмануло! Нашла я тебе девушку! Двадцать три года. Красавица! Смотришь «Великолепный век»? Там есть такая Емине, наложница султана. Ай, красавица!.. Так вот Лиза эта – вылитая Емине!.. Завтра повезу тебя знакомиться. Она согласна, я с ней говорила… Везёт тебе, сахарный!
Для Антона это было как гром с неба. Но когда удивление прошло, он подумал: а почему бы и не познакомиться? Он не какой-нибудь железный одинокий волк, он – парень простой, незамысловатый, и семью ему хочется. И если девушка не против – то почему нет?
На следующий день Айгуль отвезла принарядившегося Антона к Лизе. Квартирка у Лизы была бедная, с линялыми обоями. А сама Лиза – и в самом деле хороша: бледная, густоволосая, с тёмными бровями.
Лиза ничего из себя не строила, на вопросы отвечала немногословно, но охотно, слушала Антона и иногда улыбалась тихой, неяркой улыбкой, как улыбаются замкнутые люди. А когда Антон, осмелев, накрыл её ладонь своей – она вздрогнула и чуть покраснела, но руку не убрала…
Восхищённая Айгуль исподтишка показала Антону большой палец, мол, молодец! Двигай дальше! Подмигнула и засобиралась домой. А Антон остался у Лизы. И всё у них в эту ночь случилось. Вот так сразу. Поняв, что он у Лизы первый, Антон был удивлён и размягчён до слёз. Наутро он от Лизы поехал на работу, а после работы купил вино, конфеты «Вишня в шоколаде», и опять отправился к Лизе.
Через пару дней к ним наведалась Айгуль:
– Ай, лев ты, Антон! Ай, тигр! Такую девушку покорил… Она от тебя тает. Я вижу! Ты предложение сделал?
– Нет.
– А чего ждёшь? Такую девушку надо сразу в ЗАГС тащить. А то уведут!
– Какой ЗАГС, если денег на свадьбу нет?
– Слушай меня, сахарный. Ты сейчас распишись, чтобы она от тебя никуда не делась. А свадьбу потом сыграете, когда деньги будут… Не теряйся, сахарный! Это твоя судьба. Судьба, как птица, села тебе на плечо. Не зевай, хватай её! Иначе локти будешь кусать.
Антон, как положено, вручил Лизе коробочку с кольцом, и спросил, выйдет ли она за него. Лиза просто, без ломанья, сказала «да». И Антон заплакал от счастья. Он вспомнил, как год назад несколько раз сводил в кафе красивую кассиршу Катю, он даже с ней целовался, и она вроде была не против. И как же эта Катя хохотала, когда Антон, набравшись смелости, сделал ей предложение! Она наговорила ему таких слов, от которых Антона как будто окунули в нужник. И тем острее была теперь его благодарность Лизе. Он поверил, что судьба наконец повернулась к нему лицом.
У Айгуль оказалась знакомая в ЗАГСе.Так что уже через неделю их расписали. Свидетельницей невесты, была, конечно же, опять Айгуль. И Антон не удивился, когда на следующий день к ним снова явилась Айгуль – поздравить молодых. У него временами мелькало ощущение, что Айгуль каким-то странным образом присутствует на каждом шагу, при каждом повороте его жизни, что она как будто ловко и незаметно направляет его жизнь к какой-то ей одной понятной цели. Но это ощущение было поверхностным, и, слегка кольнув, растекалось по сознанию.
Айгуль привезла вино и сладости: нарезанную ромбиками, чересчур сладкую пахлаву, ореховые рулетики, рахат-лукум. За столом Лиза сидела молчаливая, зато Айгуль пила, ела и шутила за двоих. Она сказала, что матери Антона и Лизы сейчас смотрят на них сверху и плачут от радости, и сама растрогалась от своих слов и прослезилась… Подняв очередной тост, она сказала – мол, всем хороша молодая семья. Одно плохо – денег у них нет. Считать копейки и во всём себя урезывать – плохое дело, особенно когда дети пойдут. Но есть выход. Сейчас контрактники получают порядочные выплаты. Антон может подписать контракт. У неё, Айгуль, есть знакомый в военкомате, он возьмёт Антона под своё крыло. На передок его не отправят, поставят охранять какой-нибудь склад. Будут его кормить, одевать, зарплату будут платить, за ленточку ходить даже не придётся. Послужит так год и вернётся – живой, здоровый и при деньгах. Тогда на всё хватит – на свадьбу, на машину, на детей. Лизоньке приодеться…
Лиза молчала и смотрела куда-то в угол. А Антон сидел размягчённый, разомлевший от вина и сладостей, и ему казалось, что Айгуль говорит очень разумные вещи… В военкомате Айгуль подошла к капитану с отёчными веками, кивнула на Антона и что-то сказала. Капитан не торопясь перевёл на Антона тяжёлый взгляд. У Антона оборвалось в груди, и чей-то голос тихо и ясно сказал: «Беги отсюда!». Но ему некогда было прислушиваться к голосам внутри себя. Всё завертелось. Подошла сотрудница военкомата, что-то спрашивала, смотрела паспорт, давала листы бумаги, объясняла, что писать. Он на автомате кивал, отвечал, подписывал.
Потом он вернулся домой, к Лизе. До отъезда в учебку оставалось четыре дня. Лиза эти четыре дня маялась. Ходила из угла в угол, хрустела пальцами. Когда Антон к ней прикасался, вздрагивала и смотрела на него странным взглядом. И пару раз каким-то напряжённым голосом, как будто у неё сохло в горле, спросила – не может ли он разорвать контракт? Антон взял её лицо в ладони и сказал, что всё будет хорошо. Он вернётся через год, и они больше не расстанутся.
В учебке стало ясно, что их готовят в «штурмА». Но он не удивился этому, потому что Лиза ему уже написала и во всём созналась. Всё, что случилось – это была не любовь с первого взгляда, как он думал – а бизнес-операция Айгуль.
Айгуль недавно купила квартиру в доме, где Лиза жила. Она легко и просто разговорилась с Лизой во дворе, щедро расточая комплименты её красоте и внимательно разглядывая её выпуклыми, цепкими глазами, а через день зашла к ней с тортиком и напросилась на чай. Они сидели в Лизиной кухне, пили чай, а Айгуль сочувственно качала головой и говорила:
– Жалко мне тебя, моя сахарная! Такая красавица, на артистку похожа, а живёшь так горько! В квартире бедненько. Обои драные… Ни гардероба хорошего, ни цепочки золотой, ни сумочки… Работаешь на консервном заводе, там грязь, вонь, зарплата копеечная… Горько ты живёшь, конфетка моя!
– Живу, как получается, – ответила Лиза. – Я детдомовская, феи-крёстной у меня нет, из родни одна троюродная тётка, которая меня знать не хочет… Спасибо, что от государства дали квартиру, и на консервный завод взяли лаборанткой без образования. А то мне до этого приходилось работать и дворником, и посудомойкой.
– Вай, посудомойкой! – Айгуль всплёскивала руками. – Сахарная моя – тебе в кино надо сниматься! Ты – звезда!.. А замуж не думала?
Лиза пожала плечами.
– Не знаю, может когда-нибудь. Сейчас у меня свой угол и кусок хлеба, я и этому рада.
– Ах, моя сахарная! Настрадалась ты! Настрадалась… Но я тебе помогу. Ты, моя конфетка, в деньгах будешь купаться! Клянусь!
– Откуда я их возьму? Деньги на дороге не валяются.
Айгуль хлопнула себя по бёдрам:
– Ошибаешься, моя сахарная! Валяются! Прямо на дороге! Тебе только надо нагнуться и поднять их… И всё у тебя будет!
А дальше Айгуль сказала вот что.
– Есть у меня один парень. Тихий и не шибко умный. То, что надо… Мы его, моя конфетка, женим на тебе, а потом отправим на эз-вэ-О. А когда его убьют, ты получишь выплаты. Хорошие выплаты! Со мной, конечно, поделишься, за помощь… Там такие деньги, нам обеим вот так хватит! – и рукой по горлу полоснула.
Лиза растерялась. И не придумав ничего лучше, сказала:
– Ну как же это так? А если его не убьют? Если он вернётся? Как я с ним буду жить без любви?
– Не бойся, моя сахарная! Не вернётся. Его отправят в один конец. У меня в военкомате знакомый, всё сделает как надо… Ты у меня не первая. Я четырёх девушек выдала! Все уже вдовы… И твоего тоже месяца через три-четыре убьют как миленького… Ты, моя сахарная, не бери в голову, делай, что Айгуль говорит, и будешь богатая и счастливая!
И Лиза согласилась. И всё случилось так, как задумала Айгуль. Одно только пошло не по плану. Лиза, детдомовская, с детства была не избалована лаской. А Антон был с ней ласков. И жалость к этому доброму парню, который ей ничего плохого не сделал и которого она погубит, и чувство вины – так повернулись в Лизином сердце – что она полюбила Антона. До отъезда она пару раз просила его отказаться, разорвать контракт. А через день после его отъезда не выдержала – написала, во всём призналась, страшно каялась и просила прощения.
Антон простил её. Он справедливо рассудил, что Лиза, как и он сам, стала пешкой в руках Айгуль.
Лизу он простил. Айгуль – нет… Он просто помешался на этой Айгуль. Только о ней и говорил. Мечтал вслух – как вернётся на «гражданку» и разберётся с ней.
– Я её медленно буду душить. Она будет хрипеть и вырываться, но не вырвется. А я буду смотреть ей в глаза…. Знаете, какие у неё глаза? Чёрные, выпуклые, наглые. В них нет ничего – ни стыда, ни вины, ни беспокойства… Парни! Эта тварь отправляет людей на смерть – и живёт спокойно. Её нельзя оставлять! Нельзя!
Как-то он сперва долго слонялся по располаге, потом подошёл ко мне. После трёх недель на передовой и двух штурмов лицо у него было серое, как будто пыльное, а взгляд – одичалый и немного волчий.
Он сказал мне:
– Я уже убил восемь хохлов. А может, они нормальные мужики? Я же не знаю… Лучше бы я вместо них одну Айгуль убил!
В другой раз покачал головой и рассмеялся :
– Я сейчас прочитал, что значит имя «Айгуль». Лунный цветок… Ничего себе, да? Цветок!.. Гиена! Стервятник! Дракон стоглавый! А все думают, что она – человек. И так и будет… пока я с ней не покончу… Ах, Айгуль, Айгуль! – он засмеялся рыдающим смехом. – Ах, Айгуль-Лунный цветок! Мы с тобой встретимся. Готовься, жди! Ты, сука… ты плакать будешь, что на свет родилась. Я тебя, сука, кровью умою. Вспомнишь этих парней. Каждого вспомнишь!
А на следующий день ходил задумчивый, тихий, и вдруг сказал:
– Нет, я не буду её пытать. Я поступлю милосердно, просто пристрелю… Я скажу ей: Айгуль, все парни, которых ты отправила на передок, мертвы. Они умерли в муках – от ран, от потери крови. Но я не буду с тобой делать то, что ты сделала с ними. Я милосердный, Айгуль. Я тебя просто пристрелю.
Словом – Айгуль была его демоном, не оставляла его ни на минуту. Про Лизу он молчал, словно похоронил. Но Айгуль не давала ему покоя. Он мучал и себя, и нас. Тяжело смотреть, как человек внутри себя бьётся о каменную стену… Один наш боец, дронщик, позывной «Синоптик», сам того не желая, подлил масла в огонь.
– Слушай, братва. Касаемо этой Айгуль. Я тут вспомнил кое-что. У нас в штурмах ведь был такой Цапля, помните? Такой, за пятьдесят, трухлявый. Задвухсотился быстро… Так вот я вспомнил – он мне рассказывал, что недавно женился. До этого бомжевал, говорит. И пару раз называл имя жены – Айгуль!
– Да ты что?! А откуда Цапля родом? Из какого города?
– Из Р-ска.
– И Колесо из Р-ска!
Всё. Пазл сложился. И дураку было понятно, что произошло. Айгуль женила на себе мужика, смиренного, побитого жизнью бомжа Цаплю, по своей схеме отправила его «в один конец» – а теперь уже, конечно, получила выплаты за погибшего.
Мы всякое видали. Но тут нам стало не по себе. Молчим, не знаем что сказать. Антоха побелел, и кровь у него пошла носом. Затрясся, как эпилептик.
– Видите? Видите, что её нельзя оставлять?
Ночью он не спал, ворочался и бормотал:
– Ах, братва, как же мне тяжело, что она жива! Как же это нехорошо, что она жива!
Через неделю после этого к нам в располагу приехал белый замызганный гражданский уазик-буханка, помятый, в грязи по самые окна.
Никак, волонтёры! Гуманитарка… Вообще-то к нам волонтёры не приезжают. Зачем волонтёрам лезть под дроны? Они доезжают максимум до второй линии. Там вся гуманитарка и остаётся. А мы её в глаза не видим. Лично я только один раз её получил – палку колбасы и тёплые носки. (Никого не обвиняю, просто проясняю ситуацию).
И вот – приехали. Мы обступили уазик, смотрим. Из буханки вылезает водитель, молодой парень в чёрной коже, и женщина лет двадцати пяти. В брюках хаки, бледная, тёмно-русая. Вышла, стоит и смотрит во все глаза на подошедших бойцов. И вдруг – с криком бросается к Антону.
Это была Лиза. Она получила подъёмные за Антона, купила на эти деньги четыре бронежилета, тридцать банок тушёнки, сигареты, выпросила в волонтёрском фонде старый уазик, нашла какого-то сумасшедшего водилу, байкера-адреналинщика, который согласился с ней ехать, и привезла всё это добро к нам в располагу… Шок! Удар грома! Что мы все тогда почувствовали – это не описать… Если бы с неба спустился ангел, и обнял нас своими милосердными крыльями, и пообещал, что больше в людях не будет никакого зла, а все теперь будут только братьями – нас бы и это не так перевернуло, как то, что теперь происходило на наших глазах… За Антона были страшно рады. И завидовали ему, конечно. Я – завидовал.
Лиза осталась на ночь. Мы их с Антоном устроили в отдельный блиндаж, дали им побыть одним. На другой день Лиза уехала. Потом опять приехала дней через восемнадцать, привезла спальные мешки, медикаменты… Раз в неделю нам разрешали звонить родным. Антон звонил Лизе. А после этого сидел обалдевший, крутил головой:
– Говорит, генератор купила. Скоро привезёт… Ой, Лиза! Ой, Лиза! Парни, я с ума сойду… Если б мне сказали, что меня так будут любить – я бы не поверил.
– Выходит, ты Айгуль должен спасибо сказать?
Он сразу как будто худел лицом и стискивал зубы:
– С Айгуль я всё равно разберусь!
Прошло четыре месяца. Теперь мы воевали километров на двести южнее. Выгрызали мы эти километры зубами, покрывали телами штурмов и закрепов… Антон уже был матёрым бойцом. Как все мы – пропахший потом и дымом, часто небритый, разговаривал простуженным, хрипловатым баском, на обветренных губах – корка. На трупы смотрел равнодушно. Привык. Как-то раз сказал, что не уйдёт с фронта, даже если ему разрешат. Что контракт подписал втёмную, не зная, что его ждёт. Теперь он всё понимает. Но не уйдёт. Потому что нашёл здесь свою семью. И ни о чём не жалеет… Но про Айгуль не мог говорить спокойно. Каждый раз, когда о ней вспоминал, в глазах у него вспыхивали волчьи огоньки.
Вдруг Лиза сообщила, что у них будет сын. И звать его будут – Антон. Она так решила. Она так хочет.
Антон сидел, сжав в руке телефон, смотрел куда-то вверх, по щекам текли слёзы, и он их не вытирал.
– Ну, всё! Теперь всё. Теперь и умереть не жалко… Парни, у меня до сих пор в жизни были только вы и Лиза. А теперь – и сын…
Он будто омылся этими слезами. Про Айгуль больше не вспоминал. Через пять дней Антон погиб при штурме небольшого села, которое уже пять раз переходило из рук в руки… Антон Дергач, из Р-ска, позывной «Колесо». Земля ему пухом. Хороший был штурмовик.
Он так и не разобрался с Айгуль. Но я почему-то уверен, что добром она не кончит. Я уверен, что её ждёт грязный, страшный и кровавый конец.
Я не вижу в Айгуль демона, как его видел Антон. Как по мне, Айгуль – торгашка, без сантиментов и моральных обременений. В мирное время она продаёт китайские тряпки, выдавая их за брендовые товары, во время войны – проворачивает схемы с выплатами на погибших бойцов. Тот, кто в мирное время не прочь попить крови ближнего – тот и во время войны будет делать то же самое. Просто в войне ставки повышаются, и аппетиты растут.
Рада КАРИМОВА
