Автор: 20 июня 1918 года в Петрограде подлым выстрелом из-за угла был убит Володарский. Убийца поджидал его по пути на очередной митинг. Эта же террористическая группа эсэров позже убьёт первого председателя Петроградской ЧК Моисея Урицкого (убеждённого сторонника отмены смертной казни) и ранит Владимира Ильича Ленина в Москве возле завода Михельсона, после митинга. Но начали они именно с Володарского.
Комиссар по делам печати, пропаганды и агитации был для контрреволюционных сил самым опасным противником и самой актуальной угрозой. Моисею Володарскому на момент смерти было 26 полных лет. Он погиб почти в «первом возрасте поэтов» (27, второй — 37). Кровь революции пропитала собой мостовую Петрограда.
Из воспоминаний Луначарского:
«…Буржуазия ненавидела его остро. Я думаю, никого из нас не ненавидела она тогда так, как его. Почему так ненавидели Володарского? Во-первых, потому, что он был вездесущ, он летал с митинга на митинг, его видели и в Петербурге, и во всех окрестностях чуть ли не одновременно. Рабочие привыкли относиться к нему как к своей живой газете. А он был беспощаден».
Современники отмечали его энергичную речь в американском стиле, – он долгое время жил в США и выступал там на митингах социалистов. Страстных выступлений Моисея Марковича ждали повсюду в революционном Петрограде. Насколько решающим было тогда слово опытного и убеждённого оратора, можно почитать другого яркого публициста — Л.Д.Троцкого, второй том «Истории русской революции». Он прямо там сообщает, что ораторов-большевиков в 1917-м, особенно в августе-сентябре 1917-го катастрофически не хватало, поэтому одному и тому же выступающему (он, конечно, приводил и себя в пример — до попадания в Петропавловскую крепость, как раз за эту деятельность) почти круглые сутки путешествовать по заводам, портам и казармам, где решалась судьба революции. Именно там, а не только в Смольном и, тем более, не в Мариинском…
«Пришлите Володарского», – требовали партийные организации заводов, фабрик, армейских частей и флотских экипажей. Когда он выступал, народу набивалось так много, что яблоку негде было упасть. Его сверкающие остроумием, проникнутые железной логикой речи захватывали всех.
Американский журналист-интернационалист Альберт Рис Вильямс, много раз слушавший Володарского, отмечал, что он загорался как факел и зажигал аудиторию.
«Нельзя сказать, – писал прогрессивный публицист, – чтобы его [Володарского] ненависть к классовому врагу была сильнее, чем у других, но его точка кипения была гораздо ниже, и эта ненависть быстро выходила наружу».
Его реплики становились крылатыми словами и афоризмами: «Нам нужна Красная социалистическая Армия», «Становитесь в ряды тех, кто активно, с оружием в руках борется с врагами трудового народа!», «Социалистическое отечество в опасности!», «Выбора нет – победа или рабство», «Кто не с нами – тот против нас!»
Публицистическое дарование Володарского не уступало его блестящей устной речи. Работая редактором «Красной газеты» Володарский пояснял, что формулирует свои слова так, чтобы они взрывали как динамитом, старые понятия, предрассудки, взгляды.
Примеров его революционной устной речи сохранилось мало, учитывая гигантский объём его выступлений, но те, которые дошли до нас, – великолепны. Из статьи «Два фронта»:
«Мы осаждены. Неистовый враг стремится взять за горло молодую социалистическую республику. Мы будем обороняться до конца!».
Об этом тезисе товарища Володарского и о явлении в той обстановке логики советского патриотизма (ещё не под таким названием, но по сути) В.И.Ленин сказал: «Мы оборонцы с 1918 года».
Из статьи «Оружие лжи и клеветы»:
«Одно могучее, грозное оружие осталось ещё в руках наших врагов. Посредством своей прессы они систематически сеют панику и смуту, сообщая каждый день ряд провокационных, ложных слухов. И не диктатурой пролетариата, а киселём надо будет признать нашу власть, если мы это последнее оружие не выбьем из рук наших врагов».
Любопытен открытый судебный процесс по обвинению трёх буржуазных газет «Новый вечерний час», «Вечерние огни» и «Петроградское эхо» в распространении «фейков» (выражаясь новомодно — тогда это называлось дезинформацией, провокацией), который проходил с 27 по 29 мая 1918 года и на котором Володарский выступал обвинителем.
На минуточку уточним остановку: более полугода после свержения питерским пролетариатом правительства министров-капиталистов в Петрограде преспокойно работают буржуазные газеты, которые распространяют фейки. Мало того, их в разгар гражданской войны не закрывают каким-либо административным решением, а состязаются, спорят, сражаются с ними в рамках открытого судебного процесса. Это к вопросу об «антидемократичности» и «кровожадности» большевиков.
Редакторы буржуйских газет оправдывали свои фейки и клевету «нервозностью и сложностью атмосферы», ссылались на «оплошности и недосмотры», «плохую работу телефона», но, поняв что эти трусливые отговорки не способны убедить пролетарскую Фемиду, говорили уже о гонениях на печать и зажиме свободы слова. Фактически они говорили о свободе клеветы.
Володарский парировал, приводя в пример репрессии против рабочей печати в период правления Временного правительства:
«Тогда ничего не говорили о свободе печати, они отплясывали дикий канкан на трупах тех газет, которые были закрыты…».
И он не преувеличивал: в ходе июльских погромов большевистской печати солдатнёй Керенского, который выдавал себя за единственного вождя революции, были не просто закрыты редакции «Искры» и «Правды», а буквально уничтожены сами типографские мощности, на которые длительно, с апреля 1917-го собирались рабочие рублики (об этом тоже стоит почитать «Историю русской революции», первую часть второго тома, всё это Троцкий описывает как никто точно, документально).
Старая коммунистка Е.Я. Волгина писала в своих воспоминаниях о происходившем разговоре между Володарским и защитником буржуазного издания на суде. Адвокат говорил атакующему буржуазную прессу за её подлость большевику, пытаясь воззвать к чувству самосохранения и припоминая июльскую реакцию 1917-го года, вызванную преждевременными выступлениями пролетариата:
– Ваша тактика лишает нас возможности защищать вас в случае, если пролетарская революция будет задушена.
– Успокойтесь, – ответил ему Володарский, – если даже это и случится, хотя это никогда не случится! – вам всё-таки не придётся меня защищать!
– Почему?
– Потому что мне не дадут дожить до того времени…
Он говорил это не из показного фатализма, но сознавая что наставшее с Великим Октябрём время одновременной борьбы словом и делом — это период установления диктатуры пролетариата, в том числе и в первую очередь, в общественном сознании, то есть в печати. Не как Временное правительство — вредительством, поломкой печатных станков, но словом и только словом, печатным и устным, предельно честно боролся он и такие как он большевики с силами скрытой пока контрреволюции, которая вскоре сомкнётся с интервенцией.
Да, он понимал, что такие, как он бойцы — всегда на передовой, слишком видны любому недоброжелателю, причём видны не только для реплики, но и для выстрела. Фактически судьбой своей он повторил эпизод Первой русской революции (в которой участвовал и сам), когда ехавший в пролётке с листовками на митинг Николай Бауман был убит черносотенцами в районе Гарднеровского переулка.
Впрочем, вскоре, всего месяц спустя, в июле 1918-го в Москве, в ходе Третьего съезда Советов (проходившего в Большом театре) скрывавшаяся прежде, дробившаяся на отдельные теракты контрреволюция — выйдет в открытую фазу, вспыхнет мятежом с использованием артиллерии. Пусковым вопросом был обсуждавшийся на съезде Брестский мир — чуждые диамата и политического реализма левые эсэры требовали «революционной войны» с кайзеровской Германией до последнего революционера, Ленин и сознательные солдаты (с августа 1917-го, когда и возникла на устах солдата-делегата фраза: «пускай даже какой-нибудь похабный, но мир») требовали передышки любой ценой.
Мятеж левых эсэров, охвативший не только Москву, был подавлен за сутки. После этого стали закрывать их и прочую буржуазную прессу, поскольку не вышло мирного диалога и демократии — по их же вине, после их же первых выстрелов и убийства посла Германии Мирбаха, взятия Дзержинского в заложники. Володарский в том противостоянии погиб самым первым.
Из воспоминаний соратницы Ленина, революционерки и содержательницы конспиративной квартиры Маргариты Васильевны Фофановой:
«Юзя была глубоко верующей католичкой. Превыше ксендза не было для неё авторитета. С ним, ксендзом, она советовалась по любому поводу, большому и малому. Платье ли собирается шить, письмо ли пишет – непременно бежит к своему духовному отцу. А вот от чая с сахаром отказалась, не проконсультировавшись с ксендзом.
Дело в том, что, по установившейся в Питере традиции, прислуге, кроме основного жалованья, полагалось выплачивать ещё специальные деньги «на чай с сахаром». Получала их у меня и Юзя. Но однажды говорит: «Маргарита Васильевна, вы мне чайных больше не платите. Выпишите мне лучше на эти деньги «Красную газету».
Оказывается, побывала она на митинге, где выступал Володарский. И так взял он её за душу, так понравилась ей его пламенная речь, что стала моя Юзефа бегать по всем митингам, на которых ожидалось выступление Володарского. Купила его портрет и повесила у себя над кроватью. Узнала, что редактирует он «Красную газету». И вот хочет выписать её.
«А ты с ксендзом посоветовалась?» – спрашиваю.
«Ну зачем с ним про такое?..» – отвечает в смущении.
Рассказала я об этом Ильичу. Он в восторге.
«Чаю с сахаром предпочла, говорите, нашу «Красную газету»? А ксендзу – нашего Володарского? Превосходно! Архипревосходно! Вы даже не представляете себе, Маргарита Васильевна, сколь значителен данный факт…»
Андрей ПЕТРУША
