Автор: Джон Рид родился в октябре, умер в октябре и воспел Октябрь. Его жизнь была необыкновенна.
Он родился 22 октября 1887 года на дальнем западе США, там, где грохочет Тихий океан, где река Колумбия прорывается через Каскадные горы и с отвесных утёсов в смелом падении низвергаются бесчисленные водопады. Детство он провёл в доме своей бабушки, прозванном «замком под кедрами». Отец – преуспевающий бизнесмен, мать – красавица-аристократка.
Выпускник Гарварда, Рид по рождению принадлежал к тем, кто «наверху». Он был богат, красив. За блестящий журналистский талант его прозвали «американским Киплингом». Но, как и многие из лучших, он стал изменником правящего класса и предпочёл вольный ветер, свист пуль, голод, тюрьму, скитания, трудную и прекрасную жизнь бойца пролетарской революции.
Он стал редактором радикального «Американского Журнала» и кошмаром для миллиардера Рокфеллера, которого неустанно разоблачал в печати в связи с фактами убийств и расправ, совершаемых его агентами в отношении бастовавших рабочих. Во время мексиканской революции Джон сражается вместе с крестьянами и делает наброски книги «Восставшая Мексика» (что будет экранизирована Сергеем Бондарчуком в первой части «Красных колоколов»):
«Я открыл для себя, что пули не так страшны, что страх смерти не столь важная штука и что мексиканцы удивительно близкие мне люди. Четыре месяца, проведенные в седле… с товарищами в битве… были, быть может, самым счастливым временем в моей жизни».
Мексиканские повстанцы признали этого «гринго» своим, как позднее своим его признали и русские большевики. В Мексике ему присвоили звание бригадного генерала, а в Советской России наделили полномочиями консула в США.
Он встречался с Лениным и Либкнехтом, видел Империалистическую войну с обеих сторон фронта и клеймил её как «войну торговцев». В эпохальном 1917-м он становится автором бессмертной книги «Десять дней, которые потрясли мир». Книга ценна зарисовками репортажного плана, сохранившими важнейшие эпизоды хода пролетарской революции — там есть, например, даже забавнейшие моменты спешного перекуса в ресторации на Невском матросов, направлявшихся в Гатчину под командованием Дыбенко, за счёт Рида (ну, не было денег у наделённых Реввоенсоветом высокими полномочиями диалога с беглым Керенским!), а так же сами имена невеликих, но важнейших участников переломного, проломного в истории Великого Октября.
В начале 1918 года власти США обвинили его в «агитации против записи в войска и организации восстания в американской армии», что грозило сорока годами тюремного заключения. Речь шла о статье «Готовь смирительную рубаху для твоего сына-солдата!».
Как же так! Выступать против «своего» буржуазного отечества, помогающего белогвардейцам душить пролетарскую революцию в России? Как он смеет даже подумать, не только написать такое? Зарестовать, засудить, чтоб другим американцам неповадно было противиться воле буржуев «родимых»!
Рид решил не упускать такого редкого исторического шанса: немедленно вернуться в США и предстать перед судом, чтобы превратить этот суд в публичный процесс над американским агрессивным империализмом. Но прежде чем уехать, он выступил на заседании 3-го съезда Советов, открывшегося в эти дни в Таврическом дворце.
— Тоуваришши, — начал он. — Я пришёл сьюда… дать кльятву… велики русски Рэволюшион…
Перейдя на английский, он сказал о глубоком удовлетворении и великих надеждах, которые рождает в нём сознание, что победа пролетариата в России не сон, а действительность.
– Я обещаю вам, что расскажу американскому пролетариату обо всём, что происходит в революционной России. – сказал Рид. – Я даю вам торжественную клятву, что отдам все свои силы борьбе за социалистическую Америку, за революцию во всём мире…
В Финлядии по дороге в Америку писатель был арестован финской полицией по доносу провокатора и три месяца провёл в холодной одиночке тюрьмы в Або. На процесс в Нью-Йорке Джон Рид приехал со свежими впечатлениями тяжёлых картин голода, отчаяния, бойни и смерти, которые он видел на рижском фронте. Когда на судебном публичном допросе прокурор спросила Рида, желает ли он сражаться под американскими звёздами и полосами, он громко и твёрдо ответил: «Нет».
И он стал рассказывать этим удобно и спокойно рассевшимся людям, что же такое на самом деле империалистическая война. Джон Рид силой своего слова заставил находившихся в зале суда почувствовать, что они находятся в окопах там, за пять тысяч миль. Он заставил их увидеть тощих солдат с ввалившимися глазами, которые набрасывались на репу и сразу же в поле поедали её. Заставил американских судей ощутить себя в мокрых шинелях русских людей, идущих босыми по развороченным взрывами полям и падающих замертво в грязь, которая была им по пояс. Обрисовал с трибуны обвиняемого — госпиталя, переполненные больными тифом, раненными и умирающими солдатами. Писатель словно бы перенёс через океан кровавые сцены начатой буржуями в своих целях войны и страдания людей труда — прямо в зал суда.
Речь обвиняемого в «измене отечеству» публицистическим словом — превратилась в приговор империлистическому милитаризму. Он вышел из зала суда полным победителем. Тем более важны были американцам слова Джона Рида именно сейчас, когда трудящиеся США вырабатывали отношение к Империалистической, перешедшей, как Ленин и предсказывал в начале Первой мировой (в Манифесте РСДРП в сентябре 1914 года), в гражданскую войну в России. Письмо Ленина к американским рабочим, добравшееся в том же году в США через скандинавские порты и конспирацию едва ли не тем же сложным маршрутом, что следовал Джон Рид, тоже делало своё дело!
К Ленину Рид относился с восхищением, восторгом, преклонением.
– Мою жизнь, – говорил Рид, – я делю на два периода: до встречи с Лениным и Октябрьской революцией и после этой встречи. Раньше я видел лишь поверхность явлений, у Ленина я научился понимать их сущность. Ни один человек не дал мне столько, сколько он…
Чтобы написать в продолжение «Десяти дней» книгу о России двадцатого года, о дальнейшем ходе русской революции и о её вожде, Ленине, Рид поселился в рабочей семье на окраине Москвы, работал на коммунистических субботниках, ходил по фабрикам, заводам, школам, детским садам. Изучал, как социалистический гуманный порядок меняет души людей, поворачивает их к добру, взаимопониманию, братству. В тяжелейших бытовых условиях того времени Джон со своей возлюбленной ездил по России, разговаривал с людьми, расспрашивал об их жизни, борьбе, горестях и надеждах.
По пути возвращения из Баку, где писатель общался с нефтяниками месторождений, принадлежавших прежде иностранным капиталистам (Альфреду Нобелю, в частности), поезд, в котором он ехал, подвергся нападению махновцев. Однако лёгкой добычей привыкших к грабежам анархистов состав не стал. Завязался бой. Уверенно держащий оружие со времён участия в мексиканском восстании беднейших крестьян, Рид принял в нём участие.
Махновцы были отбиты красноармейцами. Рид, разгорячившись в бою, спешно напился воды из протекавшего рядом с железнодорожной насыпью ручья. Эта нехарактерная для его рационального ума неосторожность имела роковые последствия: вскоре по возвращении в Москву Рид заболел брюшным тифом (сейчас подобное недомогание легко лечится левомецитином). Увы, великие умы, и крупнейшие революционеры и революционерки, рождённые Октябрём — гибли в те годы от болезней, которые вскоре советская наука благодаря ленинским НИИ (организованным сразу же, как раз в годы Революции и Гражданской) победит…
В ночь с 16 на 17 октября Джона Рида не стало. Он умер, не дожив пяти дней до своего тридцатитрёхлетия, возраста распятия Христа. Он был, как и русская революция, молод, и в расцвете творческих сил, практически в бою — этот ярчайший пищущий пролетарий-интернационалист и погиб…
В хмурый осенний день пролетарская и литературная Москва, его безутешная возлюбленная, члены ЦК РКП(б) скорбно провожали Рида в последний путь. Прощание, при почётном карауле и полагающейся санитарной дистанции (поэтому гроб пуст — в него не клали цветы), состоялось в Кремле, в бывших царских хоромах.
Гроб с телом писателя был опущен в могилу, вырытую у Кремлёвской стены. Этот некрополь возник стихийно в 1917-м: здесь противившиеся Советам и большевикам юнкера и будущие белогвардейцы расстреливали у рва красногвардейцев и солдат из кремлёвского гарнизона, который принял к исполнению декреты ЦИК — законной власти рабочих и крестьян.
Так, к первым московским защитникам пролетарской революции прибавлялся прах и последователей их великого по историческому значению для человечества дела. Учёные-революционеры, советские дипломаты и солдаты Революции, творческие и научные умы, проложившие путь в космос, к невиданному до Октября социальному прогрессу, к дальнейшему освобождению творческого потенциала рабочего класса и трудовой интеллигенции, а затем и сами космонавты — все посмертно собрались здесь, в стихийном изначально пантеоне славы не одной Советской страны, а всего прогрессивного человечества… Цари — внутри Кремля, а революционеры — у стены, как бы всё штурмуя условный рубеж самодержавия, бастиона гарантированного на долгие годы социального регресса — ныне торжествующего всё в тех же золочёных формах несменяемости власти.
Андрей ПЕТРУША
