24.06.2024

Не стало Рубинштейна, Льва

На 77 году жизни умер поэт Лев Рубинштейн. 8 января его сбила машина на пешеходном переходе в Москве. За его жизнь несколько дней боролись врачи, но

Есть простой способ объяснить гениальность поэта Рубинштейна тем, кто не очень в теме. Он создал устройство с огромным диапазоном, в котором всё — от бюрократических справок до каких-то затертых цитат из советских повседневных разговоров, — обретает лирическое звучание. На то, как это работает, он намекает в известном фрагменте текста «Это я»:

Мы, к примеру, говорим: вот ветер шумит. А шумит вовсе не ветер, а то, что попадается ему на пути: ветки деревьев, кровельная жесть, печные трубы. А ветер, Любочка, не шумит. Что ему шуметь?

В принципе, это касается любой поэзии: так называемый автор создает из предметов своей жизни механизм улавливания, и проходящая через него историческая стихия языка порождает всякие лиро-эпические и прочие хрусты и сгустки, попутно меняя, ломая, модифицируя, деформируя сами настройки, заданные автором. Рубинштейн как авангардист и концептуалист продемонстрировал этот механизм во всей его радикальной материальной очевидности. Но через него же он вывел и огромный таинственный и неумирающий в нас лирический потенциал советской жизни, со всеми ее коммуналками, соседями, дворами, школами, учебниками и учительницами, с ее сочетанием некой подкожной теплоты, приторной сентиментальности, институционализированного абсурда.

В 2005 мы и Рубинштейны случайно обнаружили, что снимаем две половины одного дома под Москвой — чтоб жить там летом с маленькими детьми. В итоге несколько сезонов мой сын Богдан и внучка Льва Лиза росли там вместе. Ко Льву приезжали его друзья, ко мне мои. Лев пропускал сквозь себя все наши разногласия, не спорил с характерных стереотипных позиций своей среды/поколения, не поддакивал конформистски «молодежи», а, казалось, как-то про себя адаптировал все сказанное для собственного видения, супер-тонкого, внимательного, инклюзивного к настоящему и будущему.

Месяц назад мы с другом обсуждали, что в течение многих лет постоянно встречали Льва на разных митингах. И хорошо бы, мол, спросить в интервью, что именно несло его туда. Предположили, что очевидная любовь Рубинштейна к разным хорошим компаниям и способность за 3 минуты становиться душой любой из них — особым образом сочетается с неким непонятно откуда взявшимся, нерациональным, казалось бы, упорством гражданского долга. И есть в этом что-то от особой протореспубликанской модели, очень редкой в нашей стране, где весь здравый смысл говорит о том, что с милыми друзьями надо общаться не на площадях в окружении пафосных лозунгов и ментов с дубинками, а в безопасных, по возможности частных пространствах…

Таким я Льва и запомню — осматривающимся на митинге в поисках друзей, в опустевшей Москве, где наш язык носится из прошлого в будущее и обратно, шумит в кровельной жести, трубах, наших телах и прочей хрупкой материи.

Лев, Ирина, Маша, Лиза, мои слезы и все возможные сопереживания.

Кирилл МЕДВЕДЕВ


…в наши дни с заметной частотой и повы­шенной эмоциональностью разные люди повели разговоры, объединенные общим грифом «пора валить».

Это все, причем в более крупном мас­штабе, было и в середине 70-х, когда в каждой компании, где мне приходилось проводить время, говорили именно об этом. Много говорили. Горячо, страстно, иногда ссорясь, иногда ссорясь серьезно. И очень многие «свалили». И мы их прово­жали. Провожали трагедийно, то есть на­всегда. Провожали туда, откуда, как тогда было АБСОЛЮТНО известно, НИКТО НЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ.

Я и сам обдумывал, серьезно обдумы­вал возможность этого рокового шага.

…Но я остался тогда. Это решение я пы­тался объяснять себе и другим самыми разнообразными причинами, начиная с личных и семейных (пожилые родители, а затем – их могилы) и кончая культурными, то есть физической невозможностью поки­нуть пространство обитания родного язы­ка, привязанность к которому я ощущал и продолжаю ощущать с необычайной силой. Я остался. И об этом ни разу не пожалел.

Однажды один из друзей, принявших ре­шение покинуть эти пределы, спросил меня в лоб: «Что ты вообще здесь делаешь? И что будешь делать? Ты что, не видишь, что ли, что…» – и так далее. Как это не вижу? Не хуже вас вижу. Но ответил я не так. Снача­ла я ответил цитатой из популярного тогда анекдота. Я сказал: «Живу я здесь».

Мне показалось это достаточно убеди­тельным. Мне, но не собеседнику. «И толь­ко?» – спросил он. «Нет, не только», – сказал я. Потом минутку подумал и неожиданно для себя самого я добавил, цитируя поэта Всеволода Некрасова: «Живу и вижу». А потом добавил еще: «И свидетельствую»».

Лев Рубинштейн, «Я здесь»

От редакции: Ещё не оправились мы от известия о смерти Юрия Соломина, как уходящая неделя придавила нас ещё одним «аргументум мортум»… ХХ-й век, оставшийся лишь в людях и рукотворных их вещах, которые (и люди и вещи), казалось, имеют закалку неистовую, необоримую ветрами и даже бурями времён подлых, постсоветских — продолжает иссякать и рушиться, прямо в наших руках, на наших глазах, в нашем молчании.

И, как ни странно и самокритично это не прозвучит, но только уход таких Артистов с большой буквы, таких величин, заставляет нас притормаживать бег расчеловечивающего, инертного, не сулящего ничего достойного времени с маленькой буквы, — физического, — заставляет вынырнуть из рутины, чтоб глотнуть (через воспоминания и осознание невосполнимости утраченных) некоей Человечности. Которая как раз такими лишь жизнями, судьбами, творческими биографиями — доказуема. Вот была она, только что была, осязаема и величава, — и на двух человек её стало меньше…

И только личные воспоминания (ничего обобщённого!) — могут в эти секунды ответственно подсказывать мысли, слова… Случайно, по воле времени-с-маленькой-буквы оказавшиеся друг возле друга — при жизни, может, и не пересекавшиеся, — Юрий и Лев, из миров разных искусств, сообществ, но — современники. Наши современники.

Юрий Мефодьевич, идущий в середине 90-х пешком на работу, в Малый театр. Идущий с удивительно картинной задумчивостью, как будто на ходу, в перипатетике этой что-то открывающий, прозревающий, улыбающийся своим мыслям, — встречаемый мной случайно с дистанцией в неделю, но примерно в одном квартале, у Малой Бронной… И я, как и другие узнающие его прохожие, не нарушим этого уединения режиссёра, Учителя, — его единения с привычной акустикой мысли, с этими переулками, — а, может, и лабиринтами режиссёрских размышлений…

Город наш, и центр его — мал, соседство неминуемо. Гримировала в Малом его, Соломина, ещё в пору актёрскую — наша соседка по лестничной клетке тётя Лида, из 78-й квартиры (давно уже покойная, курила неистово)… Училась у Юрия Мефодьевича, причём была любимой ученицей, многое перенявшей в этой задумчиво-обаятельной его мимике, весомость и многозначительность сценических пауз, — школьная подруга моей первой любви Варвара Андреева. Вот кто точно пролил на прошедшей неделе немало слёз. Вы, конечно, не можете не знать её, актрису Малого, и по киноролям — жена доктора Живаго в кинопостановке (телесериале) с Олегом Меньшиковым в главной роли… Учителя не уходят — они продолжают отражаться в зерцалах лиц учеников.

Лев Семёнович… Не только на митингах, с молодёжным рюкзачком и задиристым задором, но и в литературных пространствах, коих в Москве и в нулевых было не так много, а теперь ещё меньше, — казавшийся повсеместным настолько, что и читать его стихи, его иронический минимализм в виде текстов, казалось излишне. Впервые, наверное, он показался нам в «Авторнике» у Мити Кузьмина, ещё когда оный имел место в библиотеке, как раз напротив здания ФСБ в Большом Кисельном. Году в 1997-м…

Классиков тогда ещё не было (старых свергли, новых не намолили), канонов тоже, и явление в «Авторнике» поэта Андрея Сергеева — более известного как переводчик и московский друг Иосифа Бродского, у которого он неизменно проживал и даже оставлял свой легендарный пиджак, — несомненно призывало Льва Семёновича в задние ряды. Откуда он мог бросать реплики, искрил короткими замыканиями смыслов, которых мы — Данила Давыдов, Кирилл Медведев, Кирилл Решетников, Филипп Минлос, Дмитрий Воденников, — ещё тогда не нажили в полном объёме… Там мог и Гандлевский читать, и Рубинштейн был опять! (плох тот поэт, что не отсидел своего в зрителях, и не приохотился к этому выгодному положению…)

Рубинштейн — это ещё и ОГИ во всех их пирОгах — в смысле, помещениях, умножавшихся на наших глазах в благословенных нулевых. Не столкнуться где-то на лестнице или у стеллажей с книгами с ним просто было невозможно и в Потаповском, и в Билингве, в Кривоколенном, что в общем-то рядом: кривое колено в Потаповский и переходит… Сложно мне теперь припомнить, какие были отношения с Рубинштейном у Михаила Нилина, ещё одного видного минималиста, вышедшего в классики в верлибристых 90-х (по образованию архитектор, проектировал ещё исполкомы и райкомы КПСС) — однако оба они в самые важные для нового поколения силлабистов (я оттуда родом) вечера «Авторника», бывали на горячей галёрке уже в Зверев-центре, что был по соседству с кафе «Рыбий глаз», где дебютировал Андрей Родионов… Сказать о Рубинштейне дежурное «ушла эпоха» — ничего не сказать. Ушёл Контекст. Вот это он понял… бы.

Кстати, Андрей Сергеев (мои графические ворота в литературу — иллюстрировал его поэму «Розы» по заказу Кузьмина) — погиб так же. Правда, шёл не по переходу, не вполне трезв, с литературного как раз вечера, на закате…

Вспомню лишь одну сцену в лицах: родная Билингва, мы общались долго с первоиздателем моим всерьёз Дмитрием Ицковичем, затем я из зала выбираюсь в книжно-магазинную половинку. Оттуда — обратно на благоухающую кухонно лестницу, и тут-то уже они оба. Дмитрий не без иронии, понимая, что либерал и коммунист так воочию редко пересекутся — приглашает меня на вечер… песен Льва Семёновича! Будет здесь же.. «А мы патриоты, — подначивает Ицкович, — в программе будет песня «Летят перелётные птицы»

Летят… Улетают. Какой густой был контекст. В нём, среди публикаций в «Черновике» или «Вавилоне» Рубинштейна в качестве хэдлайнера, в этих полусамиздатовских по сути форматах, рождалось будущее и наших книг. Рождалось трудное, многогранное, порой даже бранное, но взаимопонимание. Где интерес и дело — было у каждого до каждого, был азарт доказывать!.. И 800-страничный мой роман вырастал из почвы этой же кулуарной речи, взрыхлённой минималистами, концептуалистами, силлабистами. Но что говорить малопонятные современникам слова? Контекст ушёл. Большой контекстище…

Дмитрий ЧЁРНЫЙ

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Капча загружается...