Автор: Если попытаться представить себе автора рассказов «Черты лица», «Жилец» и «Несентиментальный рождественский рассказ», в воображении возник бы образ человека, стоящего на пороге двух миров – зримого и незримого, математически точного и мистически зыбкого. Елена Долгопят предстает в своих текстах как внимательный, почти болезненно чуткий хранитель человеческого опыта, для которого реальность простирается над бездной тайн. Ее проза – это не просто история, а скрупулезное исследование бытия, где время, память и случай сплетаются, а обыденность постоянно грозит обернуться мифом.
Первое, что бросается в глаза при чтении рассказов («Черты лица», «Жилец», «Несентиментальный рождественский рассказ») – это уникальный синтез аналитической четкости и лирической глубины. Писатель обладает взглядом ученого: деталь фиксируется с почти протокольной точностью («бумажный пакет, он тут же промаслился», «крохотный белый осколок»). Е. Долгопят – математик, и, что важно, героиня «Черт лица» выбирает математический факультет. Писательница окончила Московский институт инженеров железнодорожного транспорта по специальности «Прикладная математика» и сценарный факультет ВГИКа. Сейчас Елена работает в музее кино и печатается в «Новом мире», «Юности», является автором нескольких книг.
Долгопят видит мир как систему координат, отношений и причин. Но этот рациональный каркас нужен ей для того, чтобы очертить пространство, где действуют иррациональные, магические силы: фотография, вбирающая в себя судьбу; музыка, открывающая порталы в прошлое; случайное проклятие или благословение, меняющее реальность. Она безусловный визуал. Ее проза кинематографична и живописна. Черно-белая фотография (рассказ «Черты лица») становится не просто предметом, а ключевой метафорой: это сгусток времени, «ночное» отражение души, инструмент для постижения тайны, который доступнее яркой, «убивающей тайну» цветной карточки.
Портреты, которые рисует героиня, – это попытка ухватить не внешнее сходство, а внутреннюю, часто мрачную или болезненную сущность («они у тебя все больные»). Так же и сама автор через словесные портреты своих героев – застенчивой студентки («Черты лица»), сломленного зэка («Жилец»), одинокого дальнобойщика («Несентиментальный рождественский рассказ») – стремится проникнуть в «тени», в «провалы», которые и составляют подлинные «черты лица» человека.
Главное достоинство этой прозы – это умение находить волшебное и метафизическое в гуще самой обыденной, даже убогой жизни. Москва 80-х и начала 2000-х годов: общаги, коммуналки, институтские семинары, пончики на рынке, запах жареной рыбы в квартире. Этот мир описан с потрясающей, ностальгической достоверностью. И именно в эту плотную материальную среду, как луч света, врывается магия. В рассказах представлена не фантастика, а тихое чудо: музыка Шёнберга создает многомерное пространство-время, позволяющее заглянуть в прошлое («Черты лица»); старуха в электричке одним словом превращает женщину в куклу («Несентиментальный рождественский рассказ»); фарфоровая балеринка становится хранителем и разрушителем семейного счастья («Черты лица»).
Философский стержень этой магии – это идея нелинейности времени и ветвящейся реальности. Цитирование Джона Уильяма Данна, вынесенное как эпиграф, и рассуждения о серийной музыке – это концептуальная основа текста. Намеренная опечатка «болако» меняет «вектор времени». Украденные фотографии можно рассматривать как инструмент судьбы («Черты лица»). В финале «Черт лица» героиня, схватив балеринку в прошлом, оказывается в альтернативной реальности, где Миша – счастливый хирург, а не несчастный преподаватель. Каждый наш поступок отбрасывает бесчисленные тени возможных миров.
Психологическая убедительность – это еще одно достоинство прозы Долгопят. Ее герои не схематичны. Николай из «Жильца» – это не просто «злой зэк», а сломанный человек, вернувшийся из небытия (тюрьмы), чья тишина «живая» и потому страшнее мертвой. Его медленное угасание, его немой диалог с мальчиком Санькой, который приносит ему макароны, – это история о потерянной человечности и слабой внутренней искре, тлеющей постепенно. Леша из «Несентиментального рассказа» – грубоватый дальнобойщик, обретает нежную, почти отцовскую заботливость к крошечной Ане. Его монологи сбивчивые, но невероятно живые и трогательные.
Камерность и погруженность в субъективное восприятие героя могут создавать эффект некоторой замкнутости. Мир сужается до комнаты, кухни, клетки. Одни читатели могут рассматривать это как мощный прием, усиливающий психологизм, а для других – может показаться чрезмерным. В «Жильце», например, почти клаустрофобная атмосфера квартиры давит не только на персонажей, но и, возможно, на читателя.
Интеллектуальные отсылки к Томасу Манну, Шёнбергу, додекафонии и философским вкраплениям органичны для героев-интеллектуалов в «Чертах лица», но требуют от читателя готовности к диалогу на этом уровне. В ином случае они рискуют восприниматься как несколько оторванные от сюжета отсылки. Однако у Долгопят они всегда вплетены в эмоциональную ткань, например, теория пространственно-временного континуума Эйнштейна-Минковского становится для Миши способом объяснить свою боль и попыткой ее преодолеть.
В рассказе студентка, одержимая рисованием портретов с черно-белых фотографий, крадет несколько чужих снимков. Среди них оказывается фотография молодого преподавателя Миши, которого она невольно изображает мрачным стариком. Этот рисунок создает между ними странную связь. Через прослушивание лекции о додекафонии и многомерном времени героиня попадает в травматичное прошлое Миши, связанное с разбитой фарфоровой балеринкой. В кульминационный момент, под гипнозом музыки Шёнберга, она вмешивается в прошлое. В результате просыпается в альтернативной реальности, где трагедии не случилось, а Миша стал счастливым хирургом. Искусство в рассказе представлено как акт мистического проникновения: рисунок становится не копией, а ключом к чужой душе.
Теория многомерного времени, которую излагает Миша, – это отчаянная попытка рационализировать личную травму, найти научное объяснение мистическому чувству вины. Финальный переход в иную реальность – это логическое завершение этой мысли: прошлое неисправимо, но вариативно, и наше случайное или осознанное вмешательство может переключить нас на другую сторону бытия. Магия здесь рождается на стыке интеллектуального поиска (музыкальный кружок) и глубоко личной боли, что делает ее невероятно достоверной.
Героиня в консерватории, слушая «Лунного Пьеро», оказывается в видении Миши: «Я ни о чем не думала… я точно прекратила свое существование. Может быть, поэтому я с такой легкостью… взяла ее».
Это парадокс: активное действие становится возможным только через полное самоустранение, слияние с другим. А последний абзац, где реальность уже изменилась, но страсть к черно-белым фотографиям осталась, – это гениальная деталь, связывающая альтернативные миры личностью героини.
Если в первом рассказе время пластично, то в рассказе «Жилец» оно необратимо. Долгопят исследует не природу зла, а природу его распада. Возвращение Николая, бывшего тюремного заключенного – это возвращение призрака, лишенного энергии. Его бессилие оказывает на окружающих более сложное психологическое давление, чем прежняя прямая угроза: «На кухне он тоже не заметил ничего особенного. Но все привычное все же чудилось не совсем привычным, точно было сдвинуто. Не само по себе, а вместе с кухней, домом, улицей, городом и миром. Санька увидел на подоконнике блюдце с окурком. И понял, что курил сосед. Явился. Как будто с того света».
Коммуналка становится идеальной моделью мира для этой драмы: длинный коридор, отдельные комнаты-клетки, общая кухня. Это можно рассматривать как микрокосм отчуждения и вынужденного соседства. Кульминацией становится не событие, а его отсутствие – тихая смерть Николая, которая кардинально меняет атмосферу места. «Жилец» — это доказательство того, что прошлое нельзя просто запереть в комнате; оно вернется, но в непредсказуемом, часто жалком обличье.
В «Несентиментальном рождественском рассказе» чудо представляется проверкой на человечность. В новогоднюю ночь дальнобойщик Леша находит у своей двери клетку с крошечной женщиной Аней, превращенной в лилипутку старухой-попрошайкой. Грубоватый, но добрый Леша трогательно обустраивает для нее миниатюрный быт. Однако муж Ани, испугавшись, подбрасывает клетку обратно. Непростую идиллию рушит жена Леши, которая в приступе ревности выносит клетку на улицу. В отчаянии Леша отдает все деньги встреченной старухе, и происходит чудо – Аня становится обычных человеческих размеров.
Прощальная встреча героев полна неловкости. Чудо оставляет после себя не радость, а горький осадок утраты. Превращение становится испытанием на ответственность, сострадание и верность. Леша проходит его блестяще, проявляя нежность. Его жена и муж Ани не проходят это испытание. Они эгоистичны и жестоки. Старуха предстает архетипической фигурой судьбы. Леша, отдавая все деньги, совершает акт бескорыстной жертвы и веры. Но в финале спасенная и вернувшаяся к нормальному размеру Аня чувствует неловкость по отношению к Леше. Эта сцена – трагикомически абсурдна. Чудо прошло, оставив лишь щемящую пустоту и воспоминание о чуде.
Я могу порекомендовать прозу Елены Долгопят потому, что это литература, приглашающая читателя к сотворчеству и размышлению. Проза Долгопят для тех, кто умеет видеть магию в повседневности. Это писатель-философ, который говорит с читателем не трактатами, а тихими, камерными историями.
Портрет писателя Е. Долгопят — это портрет провидца, который смотрит на мир через призму искусства и науки одновременно. Читать ее прозу — это все равно что найти в старом альбоме знакомую фотографию и вдруг понять, что в ней кроется ключ к чему-то очень важному в тебе самом.
Екатерина ФИНТУШАЛЬ, Артель вольных критиков филфака МГУ
