Автор: Долгое время я гадал, кто же этот таинственный и всемогущий царедворец, без которого в святая святых нашей политики не принимается ни одно решение. Каково же было моё изумление, когда я понял, что знаю его со школы!..
Он появился у нас в шестом классе. Прозвище “гермафродит” прилипло к нему почти сразу — за округлость, нежную кожу и странную, девичью походку. При этом он был необыкновенно умён, красноречив и смотрел на школьную шпану, изображавшую «сливки общества», с откровенным презрением.
Его пинали, третировали.
— Что вам от меня нужно?! Оставьте меня! — визжал он своим тонким, пронзительным голоском, который был слышен на всех этажах.
То ли в этом голосе была какая-то магия, то ли «сливки» боялись лишнего внимания к себе. Но дальше лёгких пинков дело не заходило. К травле он относился философски.
— Нужно дотерпеть до девятого класса, — говорил он. — Когда все «эти» уйдут в профтехучилища.
У него были приятели. Исключительно дети тех, чьи родители занимали заметные должности. Иногда в этот круг допускались и «простые», если обладали выдающимися способностями. Как Харлампиев, которому прочили блестящее будущее в физике.
О своей семье он говорил мало. Известно было лишь, что его мать преподавала в самом престижном вузе города. Зато о своём предке — красном партизане из Сибири, он с гордостью рассказывал при каждом удобном случае.
Английским Гермафродит владел в совершенстве уже тогда, учился очень хорошо. А вот спорт не любил и никогда не участвовал в наших школьных играх. Азарт был начисто ему чужд. Он сидел на скамейке запасных и травил байки — бесконечные анекдоты, почти всегда о политике или о чём-нибудь непристойном. Для него не было ничего святого. Он смеялся над войной, над простыми работягами, над евреями и молдаванами, над религией и над тем сокровенным, что знают только двое.
А ещё он умел незаметно шепнуть нужному человеку пару слов — так, чтобы вспыхнула ссора или закрутилась интрига. Это было похоже на то, как паук сначала плетёт одну нить, другую, третью, а потом соединяет всё это в сеть для жертвы.
Если в классе кто-то был недоволен оценками или учительницей, он в обсуждениях не участвовал. Сидел смирно, отстранённо. И вдруг, в возникшей паузе, будто невзначай произносил:
— С понтом, сорваться, что ли?
А если кто-то портил школьное имущество и начинались поиски виновного, он словно из-под земли вырастал и походя называл имя того, на кого держал зуб.
Когда пришло время поступать, он выбрал тот же вуз, где работала его мать. Харлампиеву, победителю олимпиад, отказали по причине «повышенного давления». Позже его отправили служить в Афганистан. Через два года он вернулся с наградами и ранениями.
А вот у Гермафродита дальнейшая судьба складывалась удивительно. После института он неожиданно оказался в структурах, где принимаются решения. Сначала в одних, потом — в других. В какой-то момент он жил за границей, резко критиковал власть, затем внезапно раскаялся, стал ревностным прихожанином храма и, в конце концов, вернулся. И не просто так, а на очень заметную должность.
Благодаря знанию английского и большому опыту его поставили во главе людей, которые готовят материалы для самых важных разговоров там, на самом верху.
Сейчас он, как выражаются в кулуарах, «второй после бога», потому что именно через него проходят все бумаги и формулировки для «самого».
Обо всём этом мне рассказал Харлампиев, который всё-таки поступил в тот вуз после службы, выучился и много лет работал в частной фирме. Он много пил. В конфликтах пускал в ход кулаки. Потом ему стало всё равно. Что-то в нём надломилось ещё тогда, когда его не приняли в институт.
Виделись мы редко. Однажды, после возлияний, я пожаловался ему:
— У нас целый институт при правительстве. Мы разрабатываем реформы, стратегии, инновации. Докладываем регулярно. А ощущение — будто камни в колодец кидаю. Бульк, брызги — и всё.
Харлампиев посмотрел на меня странно. С улыбкой и досадой. Ничего не сказал. Предложил выпить ещё.
А через два дня я докладывал «самому».
Доклад прошёл блестяще. “Сам” задавал точные вопросы, просил уточнить детали. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
И я вдруг понял.
Ему уже всё доложили. Как тогда, ещё в школе.
— Скажите, а кто у вас здесь пишет резолюции и занимается докладами? — спросил я потом у сотрудника, который сопровождал меня обратно до выхода.
— А вы разве не знакомы с ним? Я больше не задавал вопросов. Это был он. Тот самый.
Владимир РУЖАНСКИЙ
