«Прогнувшегося перед начальством учителя будут презирать»

Школьное образование в современной России то и дело сотрясают всевозможные «нововведения». То сокращают иностранные языки ради предмета «Духовно-нравственная культура», то меняют учебники, особенно по истории. Недавно Минпросвещения утвердило «Концепцию исторического просвещения», по которой с 1 сентября 2026 года в стране начнут внедрять единую систему исторического и гражданско-патриотического воспитания от детсада до вуза.

Помимо этого недавно стало известно, что Росмолодежь намерена потратить 95,6 млн рублей на «духовно-нравственное» воспитание с помощью создания единого ресурса для общения с несовершеннолетними, который будет включать в себя чат-боты в мессенджерах. Невооруженным глазом видно, что власти усиленно вдарились в «битву за будущее», то есть за умы молодежи, налегая на индоктринацию детей.

О том, что это значит, как педагоги и их подопечные относятся к происходящему, мы поговорили с Всеволодом Луховицким — учителем русского языка и права, авторам учебных и методических пособий, членом Совета межрегионального профсоюза работников образования «Учитель».

— Всеволод Владимирович, как вы считаете, насколько такие меры, как патриотические чат-боты нужны современным школьникам и молодежи?

— Молодежь в данном случае не субъект, а объект. Поэтому мне кажется, что более уместен здесь другой вопрос: кому нужно на это тратить такие деньги и насколько это будет эффективно. Это нужно не молодежи, а взрослым людям.

— Кому, на ваш взгляд?

— Поскольку решение [с чат-ботом], как я понимаю, связано с бюджетными деньгами, то значит нужно это, условно говоря, тем людям, которые являются сейчас властью. Правительству, думе, депутатам… При этом, насколько это будет эффективно, мне кажется, никто сейчас не скажет… Сейчас им важно объявить о важном мероприятии и потратить выделенные на это деньги.

— Тогда, может быть, разные недешевые начинания в области «работы с молодежью» — это в том числе и способ освоения денег, пока на все подобное сохраняется политическая мода?

— Это может определить только Следственный комитет, если он вдруг захочет этим заниматься. А так-то, конечно, есть лоббисты, которым все это интересно. Один из таких лоббистов — издательство «Просвещение», которое теперь уже не просто издательство, а супермонополист. Насколько я помню, про него уже говорили и в Федеральной антимонопольной службе, и в Счетной палате, и депутаты, — мол, что-то там делают не то. Понятно, что в издании каждого учебника, если он входит в федеральный список, в участии в определенных программах, — везде есть люди, заинтересованные в освоении средств.

— Не кажется ли вам, что всевозможные духовно-нравственные чат-боты и прочие концепции исторического просвещения в нынешнем виде — это все не «битва за будущее», а попытка реставрировать прошлое? Такой флешбэк условного застойного 1979 года с унылой идеологизацией образования и продвижением среди детей господствующей повестки, надобной правящему блоку…

— В 1979-м, когда я начинал работать, было ощущение, что ни один чиновник не собирался искренне воплощать в жизнь то, что формально декларировалось. Чиновники относились к лозунгам о «коммунистическом воспитании» молодежи как к пустым словам, реально думая о своем кармане и карьерном росте. В этом отношении, да, то, что происходит сейчас, похоже на период позднего застоя, потому что все упомянутые меры никак не могут быть связаны с действительным, настоящим нравственным воспитанием человека.

Все это нужно, чтобы создать красивую картинку того, как хорошо работает Минспросвещения или какой-либо другой государственный орган. Для школьников это само по себе пройдет мимо точно так же, как, начиная с 1960-х, мимо большинства детей проходило то самое «коммунистическое воспитание» — чисто формальная вещь, никак не связанная с реальностью, интересами детей и тем, что им говорили и взрослые, и сверстники в повседневной жизни.

— Есть ли на ваш взгляд разница между тем, как «боролись за будущее», то есть «работали с молодежью», условно 40-50 лет назад, во времена уже идущего по капиталистическому пути СССР, и сейчас, в период, который некоторые исследователи называют «необрежневизмом»?

— Точно так же, как эта работа была совершенно провальной в 1970-е и 1980-е, она во многом провальна и в 2020-е. Полвека назад дети смеялись, когда с ними вели патриотическое воспитание или политическую работу. Точно также воспринимают казенный патриотизм они во многом и сейчас. И это определяется не официально проводимыми мероприятиями, а жизнью.

Реальная жизнь учит детей гораздо больше, чем какие угодно идеологические мероприятия. При этом не бывает государств, которые бы не хотели и не старались идеологически воспитывать и готовить себе достойную для текущих задач молодежь. Насколько это может быть эффективно? Тут бывает по-разному в разных странах и в разные периоды.

— А от чего зависит эффективность этой работы?

— От целей правительства. От совпадения этих целей с потребностями общества. Тут можно прочитать целую политэкономическую лекцию, а это не мой профиль.

— Не работает ли навязывание тех или иных моральных ценностей по принципу «от противного»? И не получится ли так, что дети будут относиться к индоктринации не только с иронией, но и с брезгливостью?

— Тут возможны два варианта. Один — который вы назвали. Таких детей я видел очень много во многих поколениях. А другой — обратный этому. Во втором случае позиция может быть такая: «Нам 17–18 лет, мы должны устроиться в этом мире, устроиться в нем хорошо. Это значит, мы должны играть по существующим правилам, и хотя мы понимаем, что эти правила нам, может быть, и не очень нравятся, но говорить мы должны, что так правильно». Это с точки зрения нравственного воспитания как раз опасно. И такая картина мира у многих детей сейчас сформирована.

— Как по вашим ощущениям учителя относятся к тому, что их, так сказать, заставляют вместо науки заниматься военно-патриотическим воспитанием, проповедовать традиционализм, религию и вести по понедельникам «разговоры о важном»?

— Относятся по-разному, как и вообще все люди. Сейчас нет ни профессиональных, ни социальных групп, про которые можно сказать как про нечто цельное, что, например, все учителя, строители или врачи думают исключительно так, а не иначе. Значительная часть учителей относится к этому, как к еще одному требованию начальства. Но это не значит, что они все очень уважают начальство. От начальства в принципе работник мало когда ждет что-нибудь хорошее. От начальства обычно ждут каких-нибудь дополнительных заданий и дополнительных неприятностей. «Потребовали от нас — мы исполнили».

Есть учителя, которые, в соответствии со своими взглядами, поддерживают [нововведения] и очень серьезно к этому относятся. Есть учителя, которые стараются максимально мягко это провести, чтобы не навредить школьникам и их родителям. Эти учителя уважают позицию и детей, и взрослых. Мы же не можем заранее знать, каких взглядов придерживаются родители. И, прежде всего, в разговоре с ребенком мы должны иметь в виду, что нельзя поставить его в ситуацию, когда он придет домой и скажет: «Папа, а ты мне говорил, что черное — это черное, а нам сегодня на уроке сказали, что оно серо-буро-малиновое». О каких-то чувствительных вещах приходится говорить аккуратно, чтобы не возникало противоречий и конфликтов с семьей.

Вообще, воспитание человека и гражданина заключается не в каких-то официальных мероприятиях. Главное — в поведении учителя, в том, как он работает, как он в том числе сам себя ощущает. Учитель, который все время прогибается перед директором, никакого нравственного, патриотического или какого угодно другого урока ученику не преподаст. Такого учителя будут презирать, потому что он слабак и не может себя защитить.

— На ваш взгляд, какой должна быть идеальная государственная политика в интересах детей и молодежи? Есть ли в мире соответствующий опыт, на который можно равняться? Или, может быть, в отечественной истории было что-то похожее, на что стоит обратить внимание как на положительный пример?

— Оптимальная государственная политика в отношении молодежи — это максимальное внимание к проблемам школы и ее учеников, а если говорить на уровне правительства, то, во-первых, это означает достойное финансирование данной сферы. Если хочешь развивать ту или иную сферу — образование, медицину, науку, культуру, что-то еще, —надо доверять ее тем, кто ей непосредственно занимается, соответствующим образом их финансировать и дать максимальную свободу. А во-вторых, это уважение к гражданам и прежде всего к родителям, к местному сообществу, к работникам, то есть учителям. Идеальный пример — когда директора школ были избираемыми. Так было и есть в некоторых странах, и в Советской России такое тоже практиковалось одно время. При таких благоприятных условиях дети чувствуют к себе уважительное отношение.

— Директоров школ в Советской России избирали, наверное, только в ранние послеоктябрьские годы?

— Да, это было, сразу после революции. И до конца 1920-х годов в СССР директоров совершенно спокойно избирали, работали школьные советы. Об этом «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля, «Дневник Кости Рябцева» Николая Огнева или «Два капитана» Вениамина Каверина. Там все это описано, все это было. Все это, между прочим, предусмотрено в нашем законе «Об образовании», там есть вариант, что директора выбирают.

— И где-то в нынешней России такое практикуется?

— Нет. Один из очень важных людей в Госдуме несколько лет назад в прямом эфире сказал, что никогда такого в России не будет, потому что если директора будут избираться, а не назначаться сверху, власть потеряет возможность влиять на школы.

— Возвратимся к денежному вопросу. Часто приходится слышать о недофинансировании школ, о пресловутой оптимизации образования, перегрузке педагогов из-за низких зарплат и отсутствия кадров, в том числе от профсоюза «Учитель», который остается в России одной из немногих организаций, обращающей внимание на эти проблемы. На ваш взгляд, насколько острой остается ситуация с недостаточным финансированием школьного образования в стране?

— Она более чем острая и носит системный характер, потому что нужно менять сам принцип финансирования. Сейчас школы финансируются из региональных бюджетов. Но сколько у нас недотационных, богатых субъектов РФ? Пять? Шесть? Десять? А все остальные? Отсюда гигантские диспропорции не только в зарплатах.

Дело не в зарплатах, а в общем финансировании отрасли. Главное, чего нужно добиваться, — чтобы школьное образование стало строкой в федеральном бюджете. У нас одна страна, и люди, как говорят, все равны. Значит, должно быть равное и достойное финансирование. Пока этого нет, у нас все равно будут такие регионы, как Москва, и такие регионы, как большинство остальных. И это не работает на сплочение государства и на нравственное воспитание молодежи.

Беседовал Антон МОРВАН