Автор: Помнится, был на ТВ период не просто либеральной гегемонии, но уже гегемонии антисоветского сарказма. Им поныне грешит, но в меньшей мере, «Культура» и ОТР — всё-таки социологические замеры среди вымирающих телезрителей игнорировать сложно. Сей сарказм дают теперь малыми дозами — но с прежним упрямством, поскольку власть-то не менялась…
Так вот, даже в середине «проклятых десятых» (проклятых потому что копившаяся все нулевые волна недовольства не переросла в революцию) рупоры власти позволяли себе гораздо больше — причём в ущерб этой самой власти. Сарказмом они невольно заставляли сравнивать Советскую власть и нынешнюю, Антисоветскую. Их сарказм тогда был обрушен на Сталина и «совписов», на 1937-й год, который как своего рода код в сознаниях этих авторов «документалки» уже звучал обвинением, самоочевидностью некоей вины большевиков, НКВД.
Почему в той передаче поминали вновь недобрым часовым словом 1937-й? А ведь в том году отмечалось и столетие со дня гибели Пушкина. И вот диктор «упивался этим фактом» под вполне позитивные документальные кадры торжеств на Пушкинской площади, у Страстного монастыря, на котором красовался громадны портрет поэта…
Ужасным «фактом» (интерпретацией) подавали, что в «безбожной стране» отмечают столь широко такую странную дату — не день рождения, но день смерти поэта. Мол, неспроста это, неспроста! Анчихристы завсегда себя проявют: батюшек в тот год приговаривали, и вот что праздновали тем временем… Далее шла обвинительная часть — мол, «сталинисты» и Сталин пытались перетащить Пушкина на свою атеистическую, перманентно греховную, святотатскую сторону этим празднованием — зачем-то издали собрание его сочинений фантастическими тиражами, в год пика репрессий отвлекали от них народ советский…
Чей это всё говорил голос? Да хоть Млечина на ТВЦ, прикудахтывания знакомые: «Большевики пытались повязать Пушкина со своею комарильей, издавая его по-своему». Нет, уже не Радзинский кудахтал — тот выдохся, перешёл на обожавшем его Первом канале на битьё давно побитых — на нацизм, почему-то…
«Борьба за Пушкина» — вот эта идейка там и мелькнула. И она была верна: как и Советская власть, выделявшая в творчестве Пушкина революционно-демократическое (а это сотни, если не тысячи диссертаций, монографий, исследований), нынешняя, Антисоветская вытаскивает для своей нехитрой милитаристской пропаганды из Пушкина выгодное ей — реакционное. Выгодное конкретным миллиардерам, приватизаторам, например, тех самых советских заводских мощностей, на которых миллионными тиражами издавали Пушкина для просвещения и приобщения недавно ставших грамотными советских людей к слогу великого поэта…
Накануне 6 июня, дня русского языка (помимо 227-летия поэта) в пику этой пагубной тенденции мы хотим опубликовать стихи наших читателей и авторов, в которых звучит диалог с Пушкиным и современниками одновременно. Эти тексты актуальны и важны потому, что пушкинское слово запускает мятежные или, напротив, верноподданнические искания мысли и рифмы, эти сплетения слов, образов, в том числе и разных образов настоящего и будущего (у Александра Токарева и Юрия Михайлова — вот так сыскались в редакционной почте спарринг-партнёры на едином ринге, судьёй — советский классик, Павел Панченко). В них — самое дорогое для литераторов — жизнь, а не мертвецкое лакейское умение приладить пушкинскую цитату к безусловной мерзости нынешнего самовластья, в чём за годы войны преуспели некоторые прикормленные господскими грантами деятели.
Д.Ч.
К ПОЭТАМ
Невольник чести, одержим
Он был мечтою о свободе,
О воле, что живёт в народе,
И ею трон всегда страшим.
Неистово поэт взывал
К восстанию, мечту лелея,
Самовластительных злодеев
Узреть на плахе он желал...
Но обернулись тиранией
Народов вольность и покой,
А спор славян между собой -
Кровавою войной меж ними.
На трон, как будто навсегда,
Взошёл, пригретый ложной славой,
И оставляя след кровавый,
Плешивый щёголь, враг труда.
Решётка снова на окне,
Оковы на руках восставших,
И милости сердечной к падшим
Не видно в пламенном огне.
Прервётся ли цепочка бед,
Взойдёт ли столь неотвратимо
Прекрасная заря над миром,
Зависит, от тебя, поэт!
Забыли мы в наш тусклый век
О дерзости и о заветах,
И о призвании поэта,
Замыслив в негу свой побег.
Но в царство грёз нельзя уйти,
Когда к борьбе взывает лира.
В руках поэтов судьбы мира,
И эту боль не обойти.
Не будут те слова фальшивы,
Что мы к народу обратим,
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы.
Так слово в дело превратится,
Сметая на своём пути
Преграды те, что не спасти,
Из искры пламя возгорится!
Тогда рассеется туман,
Закончится пора ненастья,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
Александр Токарев (Астрахань)
О ЧЁМ, О КОМ ТЫ, ГЕНИЙ, СТРАСТНО ГОВОРИШЬ?
Как с древа сорвалсЯ предатель-ученик,
Диавол прилетел, к лицу его приник…
А. Пушкин.
* * *
О чем, о ком ты, гений, страстно говоришь
В стихах последних, о грехе Иуды лишь?
А может быть, о поколении своем,
Готовом для свобод родной разрушить дом,
Скрепленный на века традицией и верой,
Увлекшись в цвете лет чудовищной химерой?
Пускай секрет стихов ученые прочтут –
Мы отблагодарим за беспокойный труд.
Но пониманье и свое откроем в них –
Простит нам гений, что его склоняем стих.
А может, подмигнет нам в творческом азарте:
«Пускай живут у вас стихи мои – дерзайте».
И тем любезен нам участливый поэт,
Что отразил невольно драму наших лет,
Когда Иуда веру снова предает
И разделяет до глухой вражды народ,
Когда от западных соблазнов в умиленье
Страну защитников-отцов сдает в мгновенье
На поруганье, униженье и позор.
Когда вчерашний брат, а ныне враг и вор
В угоду чуждых дьявольских элит
Предать Христа, разрушить храм его велит
И гонит свой народ на бойню века,
И в зверя обращает человека.
Предвидел все сквозь толщу времени пророк.
И будем верить, что суда наступит срок:
Иуду вновь сразит отчаянье, испуг,
И он осиновый себе отыщет сук.
И дьявол в ад ему огнем разверзнув руды,
Прожжет лобзанием навек уста Иуды.
Юрий Михайлов, 5.06.26. (Кемерово)
ИЗ КНИГИ "ПОЭТИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ ПУШКИНА"
Пушкину. Стихи. Коллектив молодых поэтов при Гослитиздате.
Под редакцией Павла Антокольского.
Павел Панченко. - "Пушкин и Пущин", "Отъезд Пущина", "Бессонница".
"Пушкин и Пущин"
Так вот они, михайловские сосны!
Здесь на дороге, уходящей в гору,
Стоял изгнанник, заносимый снегом,
И с вами разговаривал. И долго
Шуршали вы, шептались меж собою,
Когда он возвращался в тихий домик,
Дарованный ему взамен Сибири.
Опальный домик! Что за голоса
Таят так много слышавшие стены!
Шуршите, сосны милые, шепчитесь -
Я буду третьим при заветной встрече,
При встрече заговорщика с поэтом:
- Что Дельвиг? Что Вильгельм?.. А говорят,
Фамилия моя, как призрак Павла
Плешивого пугает.
- Милый Саша,
Да ты не верь! Ты сам себя не знаешь.
Не знаешь, что тебя по всей России
За каждое твоё стихотворенье,
Как за бесценный дар, благодарят.
Мы только одного теперь и жаждем:
Конца изгнанью твоему! (А в мыслях:
Прости, родной! Но как тебе открыться -
Безудержному, буйному такому?)
И будет так: о чём ни говорили б -
О скуке, о тригорских ли соседях,
О превращеньи ли артиллериста
В надворного судью, - как луч сквозь тучу,
Она пробьётся, тайна, от которой
И плакать хочешь, и щекочешь друга,
И няню тормошишь, и не читаешь,
Кричишь стихи.
И вдруг понятней встречи
В Одессе, в Кишинёве, в Тульчане,
И разговоры в Каменке, - как будто
Ты это всё в одно мгновенье прожил,
Но прожил по-иному.
Где он, Пестель,
Кто без своей отчизны, как поэт -
Без языка родного?..
За стеною
Негромкая, как будто в дальнем поле,
Раздастся песня - и друзья заглянут
В светёлку няни: вот она, Россия,
Что воедино души их слила!
И будет пир! И будет Грибоедов
На все века клеймить тузов московских
Клеймом пословиц! (Браво, Грибоедов!)
Но "Горе от ума" Четьи-Минеей
Заменят: на дворе мелькнет монах,
Божественный сподвижник Бенкендорфа.
И Пущин объяснит архимандриту:
- Тот Пущин - генерал, а я судья,
Товарищ Александра по лицею.
И спросит Александр ещё бутылку:
- За нашего судью, святой отец!
И станет пить монах за декабриста.
- За генерала Пущина, отец!
И выпьет святогорский настоятель
За русского Квирогу!
- За неё!
(Тут Александр на мамушку укажет)
И выпьет одураченный монах,
С крамольниками вкупе:
- За свободу!..
Крамольник Пущин, первый друг поэта,
Сквозь тысячи самодержавных вьюг,
Вы прорывались к ней, к моей свободе!
За всю Россию обнимая друга,
Ты вместе с ним глядел на эти сосны,
Вы оба говорили:
- Здравствуй, племя
Младое, незнакомое!
Я слышу
Родные голоса в приветном шуме
Шуршащих сосен. Вестницы поэта,
Шуршите! Я и в громе мастерской,
И в пограничном грохоте орудий,
Припав к земле родной,
Услышу вас!
"Отъезд Пущина"
Рванулись кони. За санями вслед:
- Прощай... прощай... И это - до могилы.
Опальный на крыльце стоит поэт:
- Прощай, прощай, души товарищ милый!
Свеча слезится у него в руке.
Да он и сам... Бежать вдогонку хочет.
А колокольчик друга вдалеке
На всю Россию над царём хохочет.
Смеётся дружба. Слышишь ли, злодей?
Она превыше твоего запрета.
Она дыханьем вольности согрета,
А ты, самовластитель, холодей!
Ещё к тебе твои щенки прижмутся,
Ещё о Пестеле узнаешь ты, -
Когда вольнолюбивые мечты
Возмездьем грозным обернутся,
Когда тебя, твоих детей разя,
Риэго наш поднимется сурово
И вместе с ним - из двух столиц друзья,
Из Каменки, Одессы, Кишинёва!
Ах, Пущин, Пущин, я же знал о ней,
Я сердцем чуял тайну дорогую...
И Пущин, пролетев версту-другую,
Всё так же видит друга из саней:
Всё так же мечется в ладони братской,
Не угасает огонёк свечи...
И дальше, дальше, с площади Сенатской,
Из крепости и в каторжной ночи
Он будет видеть милого поэта,
Неповторимый отблеск на щеке,
На дрогнувших губах слова привета,
И солнце, не свеча, в его руке!
"Бессонница"
Повешены... Не слёзы, не проклятья -
Тут месть нужна, несущая кинжал.
Рылеев! Пестель! Вам я руки жал,
И вы мне отвечали. Те пожатья
В моей душе! Рука моя горит.
Не ваше ли тепло в ней сохранилось?
Она же с той поры не изменилась,
Она о вечной мести говорит!
Она кричит, горячая рука,
О пятерых, навеки сердцу милых!
А за тюремною стеной река
О вольности шумит, не о могилах.
О будущем!.. Я вижу, вижу вас,
Народы-братья, сквозь века разлуки.
И в этот тёмный, беспощадный час
К далёким, к вам я простираю руки.
И вот поди: в карманах руки прячь.
Ходи, ходи, ходи - и думай, думай, думай!
А над твоею непреклонной думой
Расправил петлю царственный палач...
И сядет... И, забывшись, нарисует
Так пятерых, что к смерти вопиют.
Товарищи... и я бы мог, как тут...
Как Пестель! Как Рылеев!.. и задует
Слезящийся огарок. Но постель
Останется до утра непримятой.
На двор! И втиснет пятерню - в метель:
- Эй, Николай! Руби её, проклятый!
1937 год
