Автор: Олжас Сулейменов, выдающийся поэт, учёный-филолог и общественный деятель, дипломат, которому в нынешнем году исполнилось 90, для меня начался со стихотворения Андрея Вознесенского «Олжас, сотрясенье – семечки…»
Это стихотворение стоило бы привести целиком. Но достаточно будет фрагмента и, затем, комментария Олжаса, к которому оно обращено.
Олжас, сотрясенье – семечки! Но сплевываем себе в лицо, Когда 37-70 летит через колесо. Сто километров – запросто! Азия у руля. Как шпоры вонзились запонки В красные рукава! Враги наши купят свечку И вставят в ж… себе! Мы живы, Олжас, мы вечно Будем в седле!
В те годы я был восторженным поклонником поэзии Вознесенского, и каждое новое его стихотворение, появившееся в печати, становилось для меня событием. А тут – такие темпераментные строки, такой накал эмоций! Что же стояло за ними? История автомобильной аварии, в которую попали молодые, уже очень известные поэты, едва не закончившаяся гибелью их обоих и их спутниц.
Позже прочитал комментарий самого Олжаса.
«А что касается тех историй — одну Андрей описал в стихотворении, которое называлось «2 секунды 20 июня 1970 года в замедленном дубле» и посвящалось моей автомашине с номером «АТЕ 37–70». Оно было в том же году напечатано в «Новом мире». А потом выходило в сборниках. Помню почти всё стихотворение.
…мы всё же заехали посидеть в Дубовом зале ЦДЛ, где я написал ему несколько строк в стиле Николая Гумилёва:
Андрей, мы — кочевники,
Нас разделяют пространства
культур и эпох,
мы идем, нарушая гиперболой
царства прозы,
исправляя метафорой мир,
выпрямляя вопросы,
как велел нам —
таинственный бог.
Помню и концовку:
Мы кочуем навстречу себе,
Узнаваясь в другом.
С Андреем мы дважды побывали в таких ситуациях… Надо сказать, что мы были знакомы с середины или конца шестидесятых. Как познакомились — не помню. Возможно, вместе выступали на Днях советской поэзии где-нибудь. Встречались нечасто: все мы в то время были очень заняты собой, страной и миром. Времени не хватало на семью, на слишком тесные приятельства и дружбы. С учетом этих обстоятельств можно сказать, что мы были друзьями.»
…Олжас Сулейменов входил в когорту популярнейших советских поэтов 1960-х: Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Белла Ахмадулина, Булат Окуджава. Лев Аннинский сказал о нём так:
«Поэт оказался на скрещении культур, на скрещении традиций: он счастливо совместил в себе сразу многое: молодой задор и книжную образованность…. и ассоциативную экспрессию распространенного сегодня поэтического стиля… и филологическую любовь к мировым построениям, в которых Пушкин встречается у Сулейменова с Чоканом Валихановым, Конфуцием и Тагором… и местную обжигательную степную специфику…».
Выпускник Казахстанского университета, геолог по образованию, Олжас Сулейменов оказался студентом московского вуза.
Я ещё когда учился в Литинституте, увлёкся древнерусской литературой и хотел, оттолкнувшись от «Повести временных лет», написать диплом по исторической грамматике. Позже у меня появилось желание поступить в аспирантуру. В 1963 году меня прикрепили к кафедре русской филологии Казахстанского университета, и я взялся за тюркизмы в «Слове о полку Игореве».
Затрудняюсь сказать, что интереснее в творческом наследии Олжаса Омаровича: его филологические (или лингвистические?) изыскания, вызвавшие в свое время бурные споры на грани скандала, или собственная его поэзия… Итак… Вот выдержка из статьи, посвящённой сенсационному труду Олжаса:
«Не было у славистов занятия любимее, чем расшифровывать «наше всё» – самый главный памятник русской письменности «Слово о полку Игореве». Дело не только в том, что «Слово» было написано очень давно и язык с тех пор поменялся до неузнаваемости. Дело в том, что: а) оно было написано вообще без пробелов между словами, как тогда было принято; б) оригинал до нас не дошёл, а дошёл только «испорченный телефон», потому что самая древняя запись памятника, имеющаяся у нас на руках, – это копия XVIII века с копии XVI века. И оба копииста наляпали в своих списках такое количество ошибок, что теперь «Слово» содержит больше тёмных мест, чем самый заумный каббалистический трактат. И вот свои вариации расшифровок этих мест ежегодно предлагали знаменитые филологи, литературоведы, историки и писатели. Переводов «Слова» насчитывается буквально сотни.
А потом произошло пришествие Олжаса Сулейменова. Этот казахский Чингисхан от филологии устроил славистам такой разгром под Калкой, что они не могут отойти от потрясения до сих пор. В своей книге «Аз и Я» Сулейменов разобрал большинство тёмных мест «Слова» – легко, непринуждённо и отвратительно убедительно. Будучи тюркологом, специалистом по тюркским языкам, он без каких-либо проблем понял «Слово» лучше любого слависта-русиста. Потому что, оказывается, это произведение написано на страшном русско-славянско-половецко-кипчакском жаргоне, то есть кишмя кишит тюркизмами, которые автор вставлял в текст с той же непринуждённостью, с которой сегодняшний менеджер говорит об офшорах, стартапах и прочих краудсорсингах».
Впрочем, Светлана Стрельникова, с сайта которой я привел цитату, весьма основательно оспаривает концепцию Сулейменова. Но стоит ли сегодня мне, не знакомому с глубинной сутью вопроса, вдаваться в дискуссию, которая, кажется, давно закончилась?
Важнее то, что молодой задор и книжная образованность Олжаса выступили против неких раз и навсегда устоявшихся академических мнений. Он, как выражался Валентин Катаев, поколебал мировые струны!
– У нас долгое время развивались чистая славистика и чистая тюркология, — говорил Олжас Омарович в интервью В.Огрызко. — Но ведь славяне и тюрки меж собой на протяжении многих веков тесно взаимодействовали. И неужели это взаимодействие ни в чём не отразилось? Конечно, отразилось. Поэтому я в своё время призвал славистов обратить внимание на тюркскую составляющую Евразии, а тюркологов – разуть глаза и увидеть славянские факты в тюркской культуре. Но от меня долго все отмахивались. И я тогда вынужден был самостоятельно разработать новый метод этимологии…
Одним словом, скандал грянул! Причем, на самых, как говорится, верхах.
— Я написал книгу «Аз и Я», в которой чуть-чуть затронул академика Бориса Рыбакова, которого власть тогда считала главным археологом Советского Союза. А Рыбакову в то время в Кремле пообещали Ленинскую премию. Академик решил, что моя книга может всё сорвать, и он останется без награды. Поэтому Рыбаков пожаловался второму человеку в партии – Михаилу Суслову и попросил партфункционеров заткнуть мне глотку. Главный аргумент у академика был такой: мол, Сулейменов написал антирусскую книгу. Жалобе Рыбакова дали ход. И уже 13 февраля 1976 года в Москве на Волхонке в здании Отделения литературы и языка Академии наук СССР состоялось обсуждение моей книги. Цель у организаторов того мероприятия была одна – затоптать меня и мою работу.
(Из того же интервью)
Но скандал, к счастью, закончился благополучно. За Сулейменова вступился тогдашний глава Казахстана Д. Кунаев, и дело было, как говорится, спущено на тормозах… Выдающийся русский ученый Лев Николаевич Гумилев писал:
«Явное искажение событий не мешает «Песне о Роланде» оставаться первоклассным историческим источником, как не мешает им оставаться таковым же «Слову о полку Игореве», хотя описанный в нем поход князя Игоря на половцев в 1185 г. проходил совсем не так, как изложено в «эпосе».
— Я не против повторения переводов старинных текстов, — писал далее Л.Н., — даже больше – я за него, но считаю непозволительной роскошью не отдавать себе отчета в том, что именно может принести такая, очень большая и сложная работа. В разных случаях разное. Для изящной словесности повторные и параллельные переводы крайне желательны. Тут не может возникнуть дублирования, потому что художественный перевод всегда отличается от подлинника и от аналогичного перевода, особенно сделанного на несколько поколений раньше. Тут и язык – как система ассоциаций и рефлексов – имеет значение, а мы знаем, что наши деды говорили, пусть чуть-чуть, но иначе, чем мы…
Приведу ещё фрагменты из интервью Олжаса Сулейменова:
— С вашей книгой «Аз и Я» был не согласен не только Рыбаков. К ней сложно отнёсся и Лев Гумилёв. Другое дело, что Гумилёв в отличие от Рыбакова не стал против вас плести интриги. Гумилёв рассказывал мне, что в середине 70-х он отказался от публичной критики вас только из-за памяти о вашем отце, с которым он одно время сидел в Норильском лагере…
– Лев Николаевич Гумилёв – крупнейший учёный, и я очень чту это имя и за многое ему всегда был благодарен. Да, характер у Гумилёва был ещё тот. Я потом узнал, что он сильно на меня обиделся, что в одной из работ по «Слову о полку Игореве» я его не упомянул. Это его очень задело. Уже в 2012 году, работая в Париже, я выступил с идеей отметить столетие Гумилёва в ЮНЕСКО. Но моё предложение было отвергнуто. Нашлись люди, которые стали утверждать, что Гумилёв якобы сильно раздут, это, мол, не та фигура. Кто-то даже приписал этому учёному антисемитизм. А я всегда считал, что Лев Гумилёв – это большой поэт истории.
***
Обратимся далее к поэзии Олжаса Сулейменова:
«…давно уже наш раздробленный мир не слышал такого сильного голоса – мы признаем Олжаса Сулейменова наследником или преемником Гильгамеша, Гюго, Хлебникова, одним из тех, величие которых естественно», — так обозначил место Сулейменова в мировой поэзии французский поэт и переводчик Леон Робель.
Его лирические строки трогают до глубины души, — такая острая наблюдательность любящего, такая пламенность чувства!
Были женщины – по плечо, Были женщины мне – по грудь. Но – по сердце Была одна. Просто по сердцу мне она. Всё идёт ей – Тоска в глазах, И пушиночка в волосах, И жестокий, капризный рот, И зубов обнажённый лёд. Даже пальчиков нежный хруст, Даже слишком невзрослый рост, Даже тридцать четвёртый год. Всё идёт ей. Как всё идёт!..
О любви, высочайшем состоянии духа, прекраснейшем из чувств, писали с глубокой древности – и пишут по сей день, находя собственные слова, собственные образы. К лучшим образцам любовной лирики принадлежат и поэтические строки Олжаса Сулейменова. При этом в его стихах не найти заимствований, влияний, чего-то чужеродного. Он неизменно верен себе, своей личной Музе.
Трава Встречаемся мы часто за Тоболом, в лесу, в траве осенней и лежим, и не шумим, я так же чист с тобою, как наш Тобол, впадающий в Ишим. С деревьев красные сползают ливни, трава в багровой лиственной крови, ты навсегда запомни – как счастливо глядел на нас кузнечик из травы…
Не беда, что были великие предшественники. Не беда, что слов, чтобы выразить себя, не столь и много. В музыке в распоряжении композитора всего семь нот, но какие шедевры на протяжении столетий сочиняются, не повторяя друг друга! На то и талант, чтобы, вослед за великим англичанином, расположить наилучшие слова в наилучшем порядке.
Если б звался я, дурак, Хаямом, если б я, проклятый, был Хафизом, если б был я Махамбетом, я бы!.. Только все стихи уже написаны. Так в горах любили и в степях, так любили – и смеясь и плача. Разве можно полюбить иначе?.. Я люблю тебя, как я – тебя…
Были ли учителя у Олжаса? Ну, если не учителя, то кумиры, литературные эталоны? Полагаю, что своим поэтическим творчеством он ответил исчерпывающе. Во всяком случае, интерес к судьбе и поэзии Махамбета очень затронул Олжаса. И как пример – посвященное Андрею Вознесенскому стихотворение.
Это кажется мне – Махамбет, как стрела, в китайской стене, головою – в кирпич, а штаны с бахромой – оперенье; грозный мой Махамбет, ты давно – персонаж в оперетте, я тебе не завидовал, не позавидуй мне. Ты не пытайся понять нашу странную речь, вылезай из проклятой стены: уже сделана брешь, тебе будет не просто – жить в царствии прозы поэзией, исправляя метафорой мир, как Европу Азией. Только в сравнении с прошлым живет настоящее, твой угрюмый верблюд мне напомнил третичного ящура. Есть бревно баобаба – и потому существует нить, нет материи вовсе, если не с чем ее сравнить. Только в сравнении с малым. велик человек, только в сравненье с великим жив человек. Разве я не похож на могучего гомо-антропа? Лишь в сравнении с Азией существует Европа. Андрей! Мы – кочевники, нас разделяют пространства культур и эпох, мы кочуем по разным маршрутам, сквозным и реликтовым. Я хочу испытать своим знанием страсти великие, о которых он, гордый номаде, и ведать не мог. Я пишу по-этрусски о будущем – ты расшифруй голоса и значенья на камне исполненных рун, невегласам ученым доверь истолкованный бред, да мудреют они, узнавая познания вред. Я брожу по степям уставая, как указательный палец – поправленье пути указуют железным дрюком. Это кажется мне – Аз и Я – Азия, ошибаюсь. Мы кочуем навстречу себе, узнаваясь в другом.
Но этим все не закончилось. Проект перевода стихов Махамбета Андреем Вознесенским по задумке Олжаса, к сожалению, не состоялся. Однако Вознесенский создал целый цикл, посвященный казахскому классику…
***
Из интернета извлёк краткую справку:
Первая книга стихов и поэм «Аргамаки» вышла в 1961 году. В этом же году была опубликована его поэма «Земля, поклонись человеку», которая вошла в число лучших произведений советской поэзии и принесла О. Сулейменову широкую известность. Одно из важнейших произведений Олжаса Сулейменова – «Глиняная книга».
— Я уверен, что новая книга займет особое место в творчестве Олжаса, — отмечал в Предисловии Ануар Алимжанов. — Она отлична от всех его шести сборников — «Аргамаки», «Земля, поклонись Человеку!», «Ночь-парижанка», «Солнечные ночи», «Доброе время восхода», «Год обезьяны». «Глиняная книга» создана уже не тем Сулейменовым, которого мы знали раньше. Сулейменовская поэзия не потеряла свою прежнюю упругость, четкость, эмоциональность и первозданную ярость. Но раньше нас покоряла лишь одна грань дарования поэта художественная яркость его поэм и стихов. Эмоциональный заряд, заложенный в его книгах, быстро передавался читателям. Мы увлеченно следили за ним, подчиняясь лишь притягательной силе поэзии, порой прощая даже то, о чем можно и нужно было бы поспорить, не замечая того, что самому поэту был желанен этот спор. Нас покорял золотой сгусток его дара, и мы с легкостью смотрели на его расточительство.
… В замечательно глубоком эссе блогер Наталья Баева заявляет, что «Глиняная книга» — уникальное явление культуры, а не только литературы. И это подмечено очень точно: читая книгу, обнаруживаешь приемы сугубо кинематографические, окунаешься в стихию музыки с причудливыми композиционными решениями, вспоминаешь теорию великого Михаила Бахтина о карнавале и смеховой культуре, — словом, много чего приходит на ум. Конечно, можно задаваться вопросом о жанровой принадлежности произведения, о стилевом разнообразии.
Оставим, однако, эту проблематику ученым филологам. Осип Мандельштам когда-то замечал, что чтение Данте – бесконечный труд, по мере успехов отдаляющий нас от цели. В случае «Глиняной книги», думаю, читатель встречается с подобным явлением, требующем для понимания не только интеллектуального напряжения, но и определенного представления о мировой культуре…
«Глиняная книга» меня заворожила. Кажется, ничего более необычайного как по форме, так и по сюжету, мне в жизни читать не приходилось. Мне вообще непонятно – как можно было сочинить древний эпос, причем, связать его с современностью (заметим: советской!), как бы отражённым в тысячах зеркальных осколков. Мимикрия происходит на каких угодно уровнях бытия – любая мысль, брошенная как бы невзначай, любое слово может оказаться важным игроком в некой невероятной, фантастической игре, и вскрывать все новые и новые слои смысла и бессмыслицы (в одном!), короче – мудрости.
Характер произведения такой: всё в нем смеется воинственным скифским смехом, но ничто не осмеивается. И таким вот образом рассказывается о великой любви, о трагедии и одновременно счастье человека, царствовавшего в одном мире, и вдруг со всей непосредственностью молодого и пылкого героя-правителя столкнувшегося с совершенно неизвестным ему миром – миром, который прежде был для него лишь добычей завоевателя…
Переходя от стихов к прозе, из одного регистра в другой, Сулейменов обращается к разным темам, но неизменно всечеловеческим, актуальным вчера и сегодня.
Художникам нечего делать на этом поле, таланты их бесполезны — они болезненны. Поле — всего лишь символ свободной воли, обыденность здравых запретов — это поэзия. Любые запреты наполнены светом предчувствий, бессильна фантазия предугадать их путь, но кажется мне свободное их присутствие скажется в ходе историй когда-нибудь. Я помню и первую заповедь и еще, люди не понимают иносказаний, пока не увидят собственными глазами, закон воплощенный: «В историю вход воспрещен». (Из поэмы «Запомнить»)
Цитатами все-таки, говоря о поэзии, не обойтись. Читайте поэта в подлиннике, целиком, без остановки, без изъятий.
***
Римма Казакова в стихотворении «Люблю тебя, товарищ мой Олжас…» выразилась очень ёмко:
Люблю тебя за точный твой талант,
За то, что так свободен, так раскован,
За то, чем дарит жизнь, взамен утрат
Того, чьи дни бегут путем рисковым.
А трудный нрав — какие пустяки!
Люблю за это утоленье жажды —
Всецело, безвозмездно — как стихи,
Что полонили всю меня однажды.
И строчки эти – не только свидетельство поэтического братства; они, сдается, выразили самую суть творчества Олжаса, который всегда, в любых условиях и обстоятельствах, оставался свободен и раскован, верен себе…
— Олжас Омарович, в первую очередь, Поэт, — писал младший товарищ и ученик Олжаса Сулейменова Бахытжан Канапьянов. — Он пишет на русском языке, но образы, ритмика и энергетика его стиха — глубоко казахские. Есть и другие признанные русскоязычные поэты-казахи. Однако чтение их произведений не вызывает такого сильного внутреннего национального отклика в душе. Для Олжаса русский язык неразрывно связан с казахской средой и становится средством, с помощью которого его национальный дух выходит на подлинно вселенский уровень. Последнее утверждение, конечно, справедливо и в отношении произведений других классиков отечественной поэзии и литературы, но Олжас среди них занимает свое особое место. Замечательно, что на родине русского языка, в России, Олжас Сулейменов — признанный и любимый многими поэт.
…Многое ещё можно сказать о блистательном и многогранном творчестве Олжаса Сулейменова, поэта, энциклопедиста, мудреца.
Но, конечно, лучше сумеют это сделать, воздав должное грандиозной личности, его коллеги, ученики, последователи. А мне хочется благодарно поклониться Олжасу Омаровичу. Храни его Господь!
Юрий КРОХИН
Август 2026, Москва
