Автор: Широко известно высказывание Никиты нашего Сергеевича, но не Хрущёва, Мигалкова о крепостном праве. Воистину, если молчат идеологи, начинают говорить «постельничие» — кичащиеся имениями своими былыми (а ведь было и Михалково)… Так вот изрек он не тайно, а публично однажды, злоупотребляя вниманием зрителей к своей бесогончей персоне на телеэкране: «Крепостное право это любовь к родной земле, это патриотизм, закреплённый на бумаге». Мол, привязка крестьянина к земле родимой и к хозяину, верность отечеству — что ж тут может быть плохого?..
Хорошее дело — крепостное право! И чего так оное бесило некоторых крамольников — Мигалковы да Кончаловские до сих пор не понимают. Что это бунтовал народец супротиву помещиков и царя, стоящего над помещиками? Что это удумал он, совращённый большевиками, какую-то демократию свою пролетарскую, власть Советов, а затем даже и диктатуру пролетариата? Зачем? Что ж ему, крестьянину-то, под помещиками да дворянами не жилось?
Меж тем, ему-то как режиссёру, успевшему поснимать в СССР кое-что (включая «механическое пианино» то самое, где хорошо им показана дистанция меж крестьянами и дворянством), хорошо известно, что история крепостничества — это триллер. И хорошая иллюстрация понятия «классовая ненависть».
Руку на барина поднял? Рвать ноздри, ссылать в Сибирь…
Доведённые до отчаяния крепостные рубили, резали и забивали насмерть своих угнетателей. Само собой, всё с того же телеэкрана Первого канала никакой Мединский вам об этом не расскажет. Новорусские помещики-миллиардеры, новая путинская безродная знать утверждает себя эдаким постмодернистским манером — через повышение позитивного отношения доверчивых масс к прошлым крепостникам, к эксплуатации человека человеком.
В 1809 году имело место происшествие и, соответственно, одно из самых громких уголовных дел в истории крепостничества. Крепостной фельдмаршала Михаила Федотовича Каменского убил своего барина топором в лесу. Причина оказалась по тем временам самая прозаическая: старый помещик насильно совратил малолетнюю сестру убийцы.
В ходе следствия выяснилось, что Каменский много лет терроризировал трудовой подневольный народ своего орловского имения Сабурово-Каменское и прослыл там «неслыханным тираном», тем не менее недовольных им крестьян по итогам расследования жестоко покарали, около 300 человек сослали в Сибирь. Все знали о дурном нраве фельдмаршала, даже сам император уволил его с поста военного губернатора Санкт-Петербурга в 1802 году «за дерзкие проявления своего дерзкого, жестокого и необузданного характера». Но у себя в имении помещик — царь и бог, и там прекратить его произвол мог только топор.
Это дело, хотя и прославилось в своё время благодаря статусу убитого, было лишь одним из многих ему подобных. К примеру, в том же 1809 году крестьяне убили помещика Вологодской губернии Межакова. Следствие установило: в заговоре против барина участвовали 14 крестьян, которые отомстили ему за изнурительные работы и систематические издевательства. 24 мая Межаков поехал утром в коляске, имея при себе лакея, в пустошь, где осматривал работы по уборке и чистке рощи. Отослав лакея для помощи рабочим при уборке сучьев, а кучера оставив при лошадях, Межаков вошёл в рощу, где его и убили двумя выстрелами поджидавшие там два крестьянина. Суд приговорил виновных к 150−200 ударам кнута, вырыванию ноздрей и ссылке в Сибирь на каторжные работы.
Знание о подобных убийствах не удерживало тысячи помещиков от бесчинств в отношении крепостных. И даже более или менее образованные и воспитанные дворяне зачастую видели в крестьянах не людей, а не более чем диких варваров, с которыми обращаться можно лишь с помощью угроз и телесных наказаний.
Откуда брали бунтарское вдохновение декабристы?
Иван Сергеевич Тургенев, и сам по происхождению видный крепостник, рассказывал, что «родился и вырос в атмосфере, где царили подзатыльники, щипки, колотушки, пощёчины». Сколько об этом писали тогда и позднее… не счесть.
Высечь крепостного за мелкую провинность или даже без повода — обычное дело во многих поместьях 18−19 вв. Закон лишь велел не допускать увечий и убийства, но и это не исполнялось. Кроме того, издевательства, чинимые жестокими помещиками, выходили далеко за пределы простого физического насилия. Сдача в солдаты или на опасные работы на фабриках, изъятие детей для продажи, превращение человека в шута, мучение голодом, средневековые пытки, насильная женитьба, обмен крестьян на псов, распоряжение личным имуществом и не только (вспоминаем тургеневскую «Му-му»), изнасилования крестьянских жён и дочерей, устройство крепостных гаремов, кормление щенков грудью — всё это на просторах Российской империи было в избытке.
Что мог поделать крепостной? Законным способом восстановить справедливость удавалось крайне редко. К примеру, в случае с серийной убийцей крепостных Салтычихой крестьяне далеко не с первого раза сумели пробиться с жалобами к императрице, и то им повезло, что Екатерина II дала ход делу (недавно заняв трон, она хотела показать себя доброй и просвещённой царицей). Характерно, что после этого государыня запретила крепостным подавать ей жалобы на помещиков — жалобщиков пороли и отправляли обратно в имения. На местах чиновники (часто такие же крепостники) обычно игнорировали и замалчивали даже убийства, случалось, суды даже откровенных садистов из числа помещиков приговаривали лишь к «церковному покаянию».
Если же крестьяне давали дворянам отпор, то чиновники, напротив, тут же появлялись, чтобы наказать непослушных. Так что розги и плети свистели, спины гнулись, помещики утверждали свою «господскую власть» любыми способами и проявляли в этом немалую изобретательность. Например, по свидетельству кн. П. Долгорукова, генерал граф Оттон-Густав Дуглас (шведский офицер на русской службе) «жестоко бил кнутом (…) людей и приказывал посыпать порохом избитую спину» — после этого порох зажигался, а «Дуглас хохотал при стонах истязуемых» и «называл это — устройством фейерверком на спине». Другой дворянин, М. И. Леонтьев, когда ему не нравилось приготовленное блюдо, велел в своём присутствии бить повара кнутом, а затем заставлял его съесть хлеб с солью и перцем, кусок селёдки и запить это двумя стаканами водки. Затем повара на сутки сажали в карцер без воды. Леонтьева научил этой пытке отец.
Крестьяне практически не могли апеллировать к закону, так что прибегали к другим способам избавиться от мучителей. Нередко, не выдержав издевательств, они шли на самоубийство (даже дети) или сбегали. Другие сопротивлялись пассивно — становились апатичными, вяло работали, пили, воровали и готовы были в любой момент отплатить мучителям (по этой причине Пугачёв почти неизменно находил широкую поддержку у крепостных).
Во времена Екатерины II регулярными стали и нападения крестьян на дворян. Сама императрица понимала, что это признак «грозящей беды». Однажды она даже случайно высказала совершенно крамольную мысль — крестьянство есть «несчастный класс, которому нельзя разбить свои цепи без преступления». Но что-то сделать с этим Екатерина не могла — боялась.
«Просвещённая монархия» как альтернатива крепостничеству
Сохранившиеся документы весьма неполны и лишь отчасти отражают масштабы крепостного самосуда в отношении дворян, но даже эти сведения позволяют сделать некоторые выводы. Историк Б. Ю. Тарасов пишет:
«Покушения крестьян на убийство своих господ, грабежи и поджоги усадеб были так часты, что создавали ощущение неутихающей партизанской войны. Это и была настоящая война».
В 1764—1769 гг. только в Московской губернии на господ напали в 27 имениях, погибли 30 дворян (21 мужчина и 9 женщин).
В других губерниях происходило то же самое. В 1800—1825 гг., по неполным данным, в России случилось около 1,5 тысяч вооружённых крестьянских выступлений против своих помещиков. Отметим, что в этот период случилось нашествие и изгнание из России Наполеона, причём крестьяне на некоторое время совпали в интересах с прежними своими истязателями. Но только на время: бунты и самосуды над изуверствующими почище французов помещиками не прекращались…
Со временем их становилось всё больше и больше. В 1835—1843 гг. за убийство господ в Сибирь сослали 416 крепостных. Географ П. П. Семёнов-Тян-Шанский писал о середине 19-го в.:
«Не проходило года без того, чтобы кто-либо из помещиков в ближайшем или отдалённом округе не был убит своими крепостными».
Все эти случаи похожи друг на друга. Так, в 1806 г. князя Яблоновского в Петербурге убил его кучер. «Дворовой» ударил барина колёсным ключом, после чего задушил вожжами. Кучера казнили. Художник Р. Портер, видевший казнь, говорил, что несчастный не выдержал и «убил своего господина за жесточайшие притеснения не только его самого, но и всех других крепостных».
В 1834 г. дворовые зарубили А. Н. Струйского, которого прозвали «страшным барином». В 1839 г. крестьяне прямо в поле убили Михаила Андреевича Достоевского — отца писателя. В семье добрый, с крепостными он вёл себя иначе. «Зверь был человек, — говорили они, — душа у него была тёмная». Отчасти эту тему (тьмы и сладострастия души), как и тему отцеубийства вообще (причём Карамазов-отец был не ангел, как мы помним), развил Фёдор Михайлович в последнем своём романе.
В 1854 г. двое крестьян умертвили статского советника Оленина — тот держал своих крестьян в нищете и не давал есть. Правительство наказало убийц, но вынуждено было признать, что крепостные Оленина доведены до крайности, и выдало им продовольствие. В 1856 г. будущий композитор А. П. Бородин (тогда ординатор) лечил шестерых проведённых сквозь строй крестьян. Оказалось, они в ответ на жестокости барина, полковника В., избили того кнутом на конюшне. Нередко убийцами становились и женщины — изнасилованные наложницы своих хозяев.
Отмена крепостного права и народовольцы
Крестьяне травили, забивали насмерть, рубили, душили и стреляли в своих деспотов до самого «освобождения» Александром Третьим в 1861 году, когда номинально они получали свободу, но фактически оставались на тех же чужих наделах, поскольку своей земли у них не было и быть не могло, стоила она неподъёмные для них суммы. Таким образом феодализм на селе плавно переходил монаршей волей в капитализм — что сулило лишь обострение классовой борьбы на данном участке. Господская издёвка вместо освобождения.
Потому так жестоко, но справедливо обошлись народовольцы с «благодетелем» крестьян, любвеобильным папашей Николая Второго (он ехал к любовнице в момент покушения). Любопытно, что первым метнул в него «гремучий студень» набожный юноша Рысаков, как раз и крестьян происходящий (дядя прабабушки нашего постоянного автора, публициста и поэта Сантери Матяша, — прим. ред.). И по-настоящему проблемы крестьян, расплодившиеся на последствиях крепостного права, решил только Великий Октябрь — «землю крестьянам», наконец, отдав по строго-функциональному, классовому принципу — кто пашет, тот и получает наделы. Между тем, не только и не столько сама земля давала крестьянам хлеб, сколько средства производства (лошадки, плуги). И вот здесь кулачество, сформированное как класс на селе Столыпиным, ещё долго удерживало эксплуататорские позиции, до конца 1929-го, до начала сплошной коллективизации (отражено в фильме «Генеральная линия» Эйзенштейна).
Жестокость наказаний за покушения на дворян, на помещиков — не могла ничего изменить, виновата была сама система крепостничества, которая ставила миллионы людей в беззащитное положение перед произволом конкретных, вроде бы по сословному положению образованных людей с их низменными представлениями о свободе слуг и такими же рабскими по сути желаниями. Здесь наказания не работали, здесь требовались кардинальные реформы, регулировка растущего дисбаланса прав и классовых сил сверху. Даже воспетый Мединским на ТВ шеф жандармов А. Х. Бенкендорф ещё в 1839 г. признавал: «Крепостное состояние есть пороховой погреб под государством».
О нападениях крестьян на помещиков в 1850 году сотрудники министерства внутренних дел докладывали министру:
«Исследования по преступлениям этого рода показали, что причиною были сами помещики: неприличный домашний быт помещика, грубый или разгульный образ жизни, буйный в нетрезвом виде характер, распутное поведение, жестокое обращение с крестьянами и особенно с их жёнами в видах прелюбодейной страсти, наконец и самые прелюбодеяния были причиною того, что крестьяне, отличавшиеся прежде безукоризненной нравственностью, наконец посягали на жизнь своего господина».
Понадобилось ещё целое десятилетие, прежде чем позорное рабство было отменено. Два столетия издевательств, помещичьих гаремов и пыток наконец подошли к концу, но только пока на бумаге. Фактически дело народовольцев завершила только Великая Октябрьская социалистическая революция.
Константин КОТЕЛЬНИКОВ
От редакции: Остаётся только один вопрос, поставленный самим заголовком: так кто же был подлинным патриотом в той, царской России, помещик или крестьянин, его раб? Патриотизм — это любовь к родине… Вот только весь вопрос в том, какая именно любовь — требовательная или покорная?
Конечно, Мигалков имеет в виду любовь-покорность. Хочет господин отправить своего раба в армию — и отправляет, чтобы он там свою верность земле и престолу доказывал, отдавая руки, ноги, а то и голову… Да и чем он, собственно, отличается от той земли, к которой приписан? Разумом своим несильным — неспособным ни на что, кроме как на локальное возмездие барину? Потому «где родился — там и сгодился» — вот вся подленькая, но, увы, актуальная в период нынешней реакции да дрёмы народной, мысль Мигалкова.
Меж тем такой тип покорной любви отечеству нисколько на пользу не шёл. Наоборот, восставая локально, но как класс оставаясь покорными помещика и царизму, крестьяне разлагали империю снизу — как бы странно это ни звучало. Без прогрессивных тенденций, уловленных им — дело было и вовсе труба… Война за войной, в которых цари расплачивались за царские амбиции крестьянским мясом. Но тут появляется, например, Чернышевский.
Его перед посадкой в Петропавловку обвинят в том, что «взбунтовывал молодёжь» после того самого убийства Александра-3 народовольцами (тема опять подсвечена и Достоевским в «Бесах», реакционно подсвечена — потому сказал о нём Сталин «вэликий писатель и великий рэакционер»), но всё же главное-то — это что он обличал отмену крепостного права как чисто номинальный, бюрократический акт. Однако он-то, Чернышевский, был уже патриотом другого, требовательного типа.
И именно о нём скажет Ленин, разъясняя в связи с украинским вопросом, какая национальная гордость великороссов реакционна, а какая революционна. «Нация рабов» — слова Чернышевского как раз… Но «в каждой нации — две нации» — сказал Ленин, вводя классовый анализ в тему патриотизма, где господам хотелось бы видеть только покорность своей политике. «Русские как нация Чернышевского» — эти же слова почти в том же порядке перекочуют в выступление Сталина 6 ноября на «Маяковской» в 1941 году. Этими словами он подчёркивал, что новым, немецким поработителям, сторонникам «черносотенных, помещичьих порядков» не покорить советский народ, уже построивший материальную базу социализма в СССР. Завоёванные трудовым народом социалистические свободы — вот причина того беспрецедентного героизма и патриотизма, что демонстрировали уроженцы Союза, которых «вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил».
Итак, мы подошли к той самой мысли, что была во введении: закреплённый на бумаге патриотизм был вовсе не крепостным правом, но борьбой с крепостничеством. И закрепился на бумаге этот патриотизм в «Что делать?», например, и в других произведениях прогрессивной интеллигенции, у революционных демократов — у поэта Огарёва, например. Требовательно любить родину — значит, не довольствоваться существующими порядками, а требовать социального равенства в ней, бороться за это равенство из всех имеющихся сил, делать борьбу эту максимально массовой. А покорная «любовь» — это как раз то, что выходило у помещиков-насильников в их гаремах…
И положить этому конец смогли не цари, конечно, а только два последовательно работавших на уничтожение монархии и капитализма затем поколения революционеров, любивших Россию так сильно, что переросла она в итоге в Союз республик свободных, в СССР. А подлинная, взаимная, плодоносная любовь — это всегда перерастание как любимого человека, так и любимой земли в нечто большее, чтобы из них родилось новое…
Д.Ч.
