Автор: 12 июля 1894 года на одесской Молдаванке в семье торговца Маня Ицковича Бобеля родился третий ребёнок — сын Исаак. Позже фамилия закрепится в форме Бабель, а имя Исаака Эммануиловича войдёт в историю советской литературы.
Одесса стала для него не просто родным городом, а целой вселенной. Из её дворов, рынков, портовых улиц и разговоров выросли знаменитые «Одесские рассказы» — истории о Бене Крике, Фроиме Граче, Любке Казаке и других героях, давно ставших частью литературного мифа об Одессе.
В 1916-м Исаак отправился в столицу, тогда, на второй год Империалистической войны — уже Петроград. Бабель поступил на юрфак Петроградского психоневрологического института. Попутно привёз с собой несколько рассказов для столичной прессы. После череды неудач в редакциях познакомился с Максимом Горьким. Тот и опубликовал первую работу начинающего автора в своей «Летописи».
Но представители дореволюционной цензуры усмотрели в ней порнографию. От суда в 1917-м Бабеля спасла грянувшая Февральская революция. До 1923 года Бабель успел походить в солдатах на Румынском фронте, работал в ЧК, в Наркомпросе, поучаствовал в продовольственных экспедициях 1918-го, повоевал против Юденича, в 1-й Конной армии Буденного, подрабатывал репортером в Петербурге. А после демобилизации продолжил сотрудничество с Горьким.
Бабель писал на русском, владел идишем и французским языком. Его проза удивительным образом соединяла лаконичность, музыкальность и почти живописную точность.
Второй после «Одесских рассказов» вершиной его творчества стала «Конармия» — цикл рассказов, основанный на личном опыте участия в Польском походе Первой Конной армии Буденного в 1920 году. Вместо героического эпоса Бабель показал войну такой, какой видел её сам: жестокой, противоречивой, полной человеческой чувственности, боли. Именно эта честность сделала книгу великой — и одновременно опасной для её автора.
После журнальной публикации «Конармии» в «ЛЕФе» и «Красной нови» в 1923-24 годах пошли нехорошие разговорчики в квартирах комсостава РККА, а в 1926-м, после публикации 34 рассказов отдельной книгой в ГИЗе (Госиздате), грянул громкий литературно-политический скандал. Экс-командир Первой конной армии Семён Будённый, возмущённый популярными рассказами Исаака Бабеля о своём военном детище, выразил громкие, но по сути всего лишь стилистические претензии.
Будённый против «обозного реализма»
Этот цикл стал одним из первых опытов прозы на чувствительную, свежую, не отрефлексированную вполне для Советской власти тему только что выигранной гражданской войны. Далее были «Дни Турбиных»/»Белая гвардия» Булгакова, «Хождение по мукам» Толстого, «Железный поток» Серафимовича, «Тихий Дон» Шолохова. Но первопроходцем был Бабель, и потому на него упало такое количество «шишек» — критики непосредственных участников подробно описанных им «из-за спины» событий.
В журнале «Октябрь» главный конник СССР Семён Будённый написал, что Бабель распускает «бабьи сплетни». Гневная статья вышла под заголовком «Бабизм Бабеля», автора рассказов командарм назвал «дегенератом от литературы, садистом, развратником и эротоманом». Будённый удачно обыграл фамилию писателя: «Бабель, бАбьи сплетни, Барахло». Останься отец классика Бобелем, эффект не был бы таким хлёстким.
После оскорбления ветеранов Гражданской, будённовцев, тоже выступивших в печати против этого цикла рассказов, писателю отказали в праве использования названия «Конармия» при публикации. Конармейцы его даже приравняли к литераторам-эмигрантам и врагу-белогвардейцу Деникину, проживающему как раз вблизи тех эмигрантов… Однако ни большевикам, ни «органам» пока было не до прозы (решались куда более важные, стратегические вопросы — коллективизации, индустриализации, продолжения или сворачивания НЭПа, шла борьба левой, троцкистской оппозиции с блоком Сталина, Бухарина, Каменева), конфликт Будённого и Бабеля не вышел за рамки литературного.
Тем более, за своего любимца вступился Горький, он выступил в прессе против неразборчивого конармейца. Тогда Будённый ответил «Открытым письмом Максиму Горькому», уже не выбирая выражений. Командарм прямо заявил, что автор «был на задворках Конармии и ничего не мог видеть, кроме женских грудей и голых ног». По-своему Будённый был абсолютно прав. Очевидно, что как военачальник он видел войну с иных ракурсов, а предельно близкий к натурализму (натуральной школе, как считал и за что привечал его Горький) стиль Бабеля — считал неуместным в описании столь политически и исторически важных событий. Бабель думал и писал иначе, причём имел сторонников своей реалистической позиции не только среди писателей, но в ОГПУ, например, где тоже работали талантливые литераторы вроде Якова Блюмкина…
Заграничная работа писателя на НКВД
Однако негативный осадочек от того громкого скандала с Будённым и будённовцами в печати постепенно настаивался. И друзья в НКВД придумали ему спасительную зарубежную командировку… Но тут важна предыстория.
Поскольку Бабель, как большевик вполне убеждённый, считал что обязан принимать участие во всех абсолютно сферах жизни нового общества, не сторонясь никакой, особенно «грязной» для буржуазно мыслящих «прошляков» работы — он давно и прочно сотрудничал с ЧК, ОГПУ, НКВД. Бывал на допросах с пристрастием не раз… Это сейчас работа «органов» внутри общества кажется постсоветским обывателям чем-то нечистым и далёким от искусства, а тогда, в 1920-х все эти новейшие институты делались из того же самого идейно-мотивированного «человеческого материала» — про пересечения чекистских и литературных интересов, даже целых литературных группировок (РАПП) и чекистских/писательских семей написано немало книг.
К примеру, из давней, ещё нижегородской дружбы Горького и Ягоды выросли как обильные литературные сплетни о домогательствах Ягоды к жене сына Горького (Максима Пешкова), так и проект Беломорканала — идея массового перевоспитания, перековки в социалистических ударников контры, кулаков и вредителей внутри амбициозного технического проекта. Итогом на дачах чекиста и писателя напланировнного предприятия стала вдобавок книга под редакцией Горького «Канал имени Сталина» (1934).
Да и Лиля Брик, и сам Маяковский, например, выезжая за границу, получали необременительные задания на Лубянке — не в нагрузку, а именно потому что были видными гражданами страны Советов и могли ей помочь на этом, внешнеполитическом фронте по своей линии. Двоюродная сестра Лили Эльза Триоле, например, стала музой виднейшего французского поэта, прозаика и члена ФКП Луи Арагона. Личное тут легко соединялось с общественным.
Итак, в 1927-м Бабель по секретному заданию НКВД поехал, подальше от оскандаленной им кавалерии, в Европу, с целью наладить контакты с западной творческой интеллигенцией. Задача перед ним, прозаиком, стояла примерно та же, что ранее перед Маяковским и Есениным, однако более конкретно звучала.
СССР находился в культурной осаде, помимо экономической, и мастерам культуры как послам доброй воли советского народа — надлежало располагать к своей стране, к пролетарскому искусству, прогрессивную интеллигенцию Франции, Германии, Британии. Знавший французский язык Бабель пригодился во Франции…
Роковая брюнетка в пути
По пути за границу писатель знакомится с Евгенией Соломоновной Гладун (Хаютиной). Случайно ли она оказалась в его поезде? Вероятно, не случайно, поскольку и Женя сотрудничала с ОГПУ времён Медведя и Ягоды, но поначалу на вторых ролях. «Доверяй, но проверяй» — имеющий множество знакомых как раз за границей, и в частности во Франции, Бабель мог бы стать и «невозвращенцем», а тут надёжный товарищ рядом…
Женя как проверенный секс-сот легко очаровала Исаака, который никогда не чурался случайных связей, их купейный роман не был ни для кого секретом ни в Париже, ни в Москве. «Наводчиком» мог быть хорошо знакомый Будённому её нынешний муж. Возможно, Женю и Исаака сблизил и еврейский вопрос, однако жена бывшего красного командира, а ныне высокопоставленного сотрудника НКВТ (Внешторга) Александра Гладуна так не думала. Она имела почти ту же самую притягательность, что Лиля Брик для молодых литераторов, чекистов и военных, и в Доме Нирнзее, в первом помещении издательства «Советский писатель» на десятом этаже, вскоре заимела свой круг авторов/поклонников, проводивших в общении с нею ночи напролёт.
Позже, с точно таким же «спецзаданием», как с Бабелем в поезде, Женя окажется в постели начинающего писателя Шолохова — но в гостинице «Националь», где стояла прослушка. Так оказались запечатлены вполне литературные диалоги любовников: писатель коверкал её имя, говорил не «Женя», а «Жэна» (превращая «е» в ударное «э»). Наиболее крылатой фразой из тех диалогов стала: «Тяжёлая у нас с тобой любовь, Жэна!..»
Однако и попавший через Гладун-Хаютину «в разработку» внештатный сотрудник НКВД Бабель — не снискал себе первой поездкой за границу полной индульгенции на родине. Издательства осторожничали с ним, типография НКВД близ «Жургаза» (кооперативно-коммунального дома журналистов и газетчиков, где жил главред «Огонька» Кольцов) тоже не напечатала бы прозу Бабеля своим порядком, это была сугубо ведомственная типография.
Ко второй половине 1930-х Бабель почти перестал печататься. Он горько шутил, что освоил новый литературный жанр — «жанр молчания». Тому были причины помимо скандала 1926 года — расхождение со сталинской линией Политбюро ЦК ВКП(б), определившейся на «Съезде победителей».
Жертва «дела Ежова» или непримиримый враг Сталина?
Исаак Бабель был коммунистом, то есть марксистом и диаматовцем в меру самообразованности: понимал необходимость партийной критики в сочетании с самокритикой. В своих произведениях и высказываниях он многократно критиковал действия ЦК и особенно командование Красной армии, критиковал сплошную коллективизацию и наиболее стабильно атаковал критикой лично Сталина. Для него гласность своего мнения была принципиальна, однако и она могла быть использована во фракционной борьбе 1920-х, а затем в борьбе группировок внутри НКВД и ЦК ВКП(б) середины 1930-х.
Через Гладун-Хаютину писатель познакомился в 1933-м, и к 1937-му сошёлся постепенно с Ежовым, надеясь вырваться из, как он выражался, «будёновки» (опалы). Чистки в комсоставе РККА, проводимые наиболее яростно как раз под командованием Ежова — давали некоторые надежды. Бабель весьма откровенно беседует о перекосах в армейском руководстве в пользу «неучей» в гостях у Ежовых, причём полуграмотный, но политически чуткий бывший кадровик ЦК улавливает чётко не антибудёновскую, а антисталинскую настроенность писателя, совпадающую с его собственными амбициозными планами.
Николай Ежов, подсаженный Сталиным на смену растленному, завербованному немцами и обуржуазившемуся Ягоде из аппарата ЦК, и сам не избежал вербовки в Германии, в 1934 году, во время лечения от алкоголизма, о чём пока никто, само собой, не подозревает. В том же году Бабель разводится с «французской» женой ради последнего брака, после чего пишет антисталинскую прозу всё смелее. Многое читает на ежовской даче Евгении и Николаю в редкие часы их летней совместной жизни.
Гладун-Хаютина в тот момент уже супруга Ежова. Причём романы её с литераторами на стороне не только не прекращаются, но даже инициируются им. Кого только не было в списках её кратковременных наложников, выбалтывавших в Жениных объятиях такое, что 58-я статья казалась наименьшей карой… Бруно Ясенский, ещё ряд авторов «Канала имени Сталина», после смерти Горького попавшие в списки Тухачевского — Женя была незаменимой для Ежова сексоткой, хоть по пьяни и по любви большой, видимо, он её и бил, бывало…
Заменив полностью разоблачённого по «делу Тухачевского» (Военно-фашистский заговор) Ягоду, нарком Ежов постепенно раскручивает маховик репрессий, подмешивая невиновных к виновным, по немецким рекомендациям — в целях дестабилизации в партии, для провоцирования роста недоверия к ЦК, в перспективе — для смены чекистами утратившей доверие первичек «ленинской гвардии» во главе со Сталиным, Ворошиловым, Калининым. Однако Коба благодаря прямым связям с первичками партии анализирует провокативную картину репрессий, вызывает из Грузии успешнейшего среди прочих рескомов персека Лаврентия Павловича Берия. И тот мягко, постепенно заменяет Ежова на его посту и тотчас начинает беспощадную чистку кадров НКВД, которые были задействованы в эскалации репрессий.
15 мая 1939 года и Бабеля арестовали за антисоветскую деятельность, связанную с его пребыванием во Франции (кое-какие перекрёстные показания главреда «Огонька» Михаила Кольцова, заведующего иностранным отделом СП СССР, открывали страницы не отражённого в отчётах для НКВД общения Бабеля в Париже), и приговорили к расстрелу. Его не скрываемые антипатии к Сталину в обвинении переросли в подготовку покушения. Ожидая суда в Сухановской тюрьме, Ежов и Бабель оказались в одной камере ненадолго. Жаль, не запечатлены их тамошние разговоры…
На Лубянке те самые рукописи, что Исаак зачитывал в гостях у Ежовых, были изъяты и впоследствии, уже после волны реабилитаций 1956 года, почему-то бесследно исчезли, хотя могли бы стать событием «оттепели». Бабель подписал признательные показания, от которых позже отказался в суде, заявив что они были получены под давлением. Однако и самих рукописей было вполне достаточно чтобы подтвердить все обвинения — и 27 января 1940 года, в возрасте сорока пяти лет, Исаак Бабель был расстрелян. Неделей позже — Михаил Кольцов. Место условного захоронения писателя — Донское кладбище, яма с невостребованными прахами близ крематория. Там же вскоре оказался прах Ежова и Гладун-Хаютиной.
Последняя муза, хранительница рукописей
Последние 7 лет жизни рядом с Бабелем была Антонина Пирожкова — талантливый инженер, одна из создательниц Московского метрополитена. Они познакомились в 1932 году. А в 1937-м у них родилась дочь Лидия.
После ареста Бабеля Антонина долгие годы не знала его настоящей судьбы. Ей предстояло стать для писателя Бабеля своего рода Еленой Булгаковой или Лилей Брик… Ведь и Булгакова, и Маяковского мы знаем во всей полноте их наследия только благодаря пробивной силе и любви этих Женщин с самой большой буквы к своим избранникам. На самом верхнем фото, первом — её лицо в тени его лица, причём она не менее прекрасна, и это выглядит словно предзнаменование судьбы посмертной музы-хранительницы.
Антонина прожила по-советски долгую жизнь — 101 год. Не вышла замуж снова. Работала инженером, преподавала, писала книги по строительству метро. Но главным делом её жизни стало сохранение памяти о её муже, Бабеле.
Именно благодаря Антонине Пирожковой были собраны его письма, восстановлены биография, воспоминания друзей и современников, опубликованы документы, которые могли навсегда исчезнуть.
Её книга «Я пытаюсь восстановить черты» — один из самых важных источников о жизни писателя.
Лето 1932 года. Бабель только что получил разрешение на поездку во Францию — к жене и трёхлетней дочери, которую он никогда не видел. Он счастлив. В кармане — паспорт, в голове — рассказы, которые он ещё не написал. В Союзе писателей уже шепчутся: «Слишком долго молчит после “Конармии”».
Перед отъездом его пригласили обедать. В доме Востокостали он увидел её — тонкую, сероглазую, в мужской кепке. Инженер-конструктор. Принцесса Турандот из Кузнецка, как назвали её в стенгазете.
Он сказал: «Если вы строитель, значит, умеете пить водку».
Она выпила. Не моргнув. Смеялась. И осталась. Через несколько дней были вареники с вишней. Потом — вечерние прогулки по Москве, которую он знал как ритм родного языка. Он трогал её руку — она прятала её за спину. Он смеялся, извинялся и продолжал говорить.
Потом он уехал — к дочери, к прошлой жизни. А её попросил пожить у него в квартире. Писал ей из Парижа длинные письма. Она отвечала поздно ночью — с работы на стройке метро.
Через два года они уже жили вместе. Без росписи. Без нужды в одобрении. В 1937-м у них родилась дочь Лида. Он обещал: одену её в тряпки, чтоб не вышла замуж — осталась с нами.
Он по-коммунистически щедро, не задумываясь отдавал чужим людям билеты в театр, вещи, книги. Помогал знакомым заключённым. Отправлял передачи в лагеря. Делал вид, что не чувствует, как после «ежовщины» сжимается и вкруг него петля подозрений.
Его арестовали как внештатника НКВД мягко, без устрашающих ритуалов и ночных звонков в дверь. В Переделкино чекисты приехали вместе с ней. Вместе спокойно обыскали дом (изъяли только рукописи — явно по наводке Жени). Вместе даже увезли Исаака и жену, хотя обыкновенных подозреваемых, на кого выдан прокурорский ордер, никогда вместе с роднёй не забирают. Сделали исключение из уважения к писателю и его сероглазой музе.
Пока ехали — Исаак и Антонина держались за руки. На прощание, выходя на Лубянке, она сказала: «Буду думать, что ты снова уехал в Одессу». Она не знала, не верила, что видит его в последний раз.
К. Паустовский, «Время больших ожиданий»:
На даче у Бабеля жило много народу: сам Бабель, его тихая и строгая мать, рыжеволосая красавица-жена (первая) Евгения Борисовна, сестра Бабеля Мери и, наконец, теща со своим маленьким внуком. Все это общество Бабель шутливо и непочтительно называл «кодлом».
И вот в один из июльских дней в семье Бабеля произошло удивительное событие.
Для того чтобы понять всю, как говорят, «соль» этого происшествия, нужно сказать несколько слов о женитьбе Бабеля.
Отец Бабеля, суетливый старик, держал в Одессе небольшой склад сельскохозяйственных машин. Старик иногда посылал сына Исаака в Киев для закупки этих машин на заводе у киевского промышленника Гронфайна.
В доме Гронфайна Бабель познакомился с дочерью Гронфайна, гимназисткой последнего класса Женей, и вскоре началась их взаимная любовь. О женитьбе не могло быть и речи. Бабель, студент, голодранец, сын среднего одесского купца, явно не годился в мужья богатой наследнице Гронфайна.
При первом же упоминании о замужестве Жени старик Гронфайн расстегнул сюртук, засунул руки за вырезы жилета и, покачиваясь на каблуках, испустил пренебрежительный и всем понятный звук: «П-с-с-с-!» Он даже не дал себе труда выразить свое презрение словами: слишком много чести для этого невзрачного студента!
Влюбленным оставался только один выход — бежать в Одессу. Так они и сделали.
А дальше все разыгралось по ветхозаветному шаблону: старик Гронфайн проклял весь род Бабеля до десятого колена и лишил дочь наследства. Случилось, как в знаменитых стихах Саши Черного «Любовь — не картошка». Там при одинаковых обстоятельствах папаша Фарфурник с досады раскокал семейный сервиз, рыдающая мадам Фарфурник иссморкала десятый платок, а студент-соблазнитель был изгнан из дома и витиевато назван «провокатором невиннейшей девушки, чистой, как мак».
Но время шло. Свершилась революция. Большевики отобрали у Гронфайна завод, национализировали. Старый промышленник с горя дошёл до того, что позволял себе выходить на улицу небритым и без воротничка, с одной только золотой запонкой на рубахе. Но вот однажды до дома Гронфайна дошёл ошеломляющий слух, что «этот мальчишка» Бабель стал большим писателем, что его высоко ценит (и дружит с ним) сам Максим Горький.
«Вы только подумайте, сам Максим Горький!» Теперь Бабель получает большие гонорары, и все, кто читал его сочинения, почтительно произносят: «Большой талант!» А иные добавляют, что завидуют Женечке, которая сделала такую хорошую партию.
Очевидно, старики Гронфайны просчитались и настало время мириться. Как ни страдала их гордость, они первые протянули Бабелю, выражаясь фигурально, руки примирения. Это обстоятельство выразилось в том, что в один прекрасный день на нашей 9-й станции неожиданно появилась приехавшая для примирения из Киева преувеличенно любезная теща Бабеля — старуха Гронфайн.
Она была, должно быть, не очень уверена в успехе своей щекотливой задачи и потому захватила с собой из Киева для разрядки внука — восьмилетнего мальчика Люсю. Лучше было этого не делать.
В семье Бабеля тёщу встретили приветливо. Но, конечно, в глубине души у Бабеля осталась неприязнь к ней и к заносчивому старику Гронфайну. А тёща, пытаясь загладить прошлую вину, даже заискивала перед Бабелем и на каждом шагу старалась подчеркнуть свое родственное расположение к нему.
Мы с Изей Лившицем часто завтракали по утрам у Бабеля, и несколько раз при этом повторялась одна и та же сцена.
На стол подавали вареные яйца. Старуха Гронфайн зорко следила за Бабелем и, если он не ел яиц, огорчённо спрашивала:
— Бабель (она называла его не по имени, а по фамилии), почему вы не кушаете яички? Они вам не нравятся?
— Благодарю вас, я не хочу.
— Значит, вы не любите свою тёщу? — игриво говорила старуха и закатывала глаза. — А я их варила исключительно для вас.
Бабель, давясь, быстро доедал завтрак и выскакивал из-за стола. Мальчика Люсю Изя Лившиц прозвал «тот» мальчик. Что скрывалось под этим южным термином, объяснить было почти невозможно. Но каждый из нас в первый же день появления Люси испытал на собственной шкуре, что это действительно был ещё «тот» мальчик.
У Люси с утра до вечера нестерпимо горели от любопытства тонкие уши, будто кто-то долго и с наслаждением их драл. Люся хотел знать все, что его не касалось. Он шпионил за Бабелем и нами с дьявольской зоркостью. Скрыться от него было немыслимо. Где бы мы ни были, через минуту мы замечали в листве тамарисков или за береговой скалой насквозь просвеченные солнцем Люсины уши.
Очевидно, от снедавшего его любопытства Люся был невероятно худ и костляв. У него с неестественной быстротой шныряли во все стороны черные, похожие на маслины глаза. При этом Люся задавал до тридцати вопросов в минуту, но никогда не дожидался ответа.
То был чудовищно утомительный мальчик с каким-то скачущим характером. Он успокаивался только во сне. Днем он все время дергался, прыгал, вертелся, гримасничал, ронял и разбивал вещи, носился с хищными воплями по саду, падал, катался на дверях, театрально хохотал, дразнил собаку, мяукал, вырывал себе от злости волосы, обидевшись на кого-нибудь, противно выл всухую, без слез, носил в кармане полудохлых ящериц с оторванными хвостами и крабов и выпускал их во время завтрака на стол, попрошайничал, грубил, таскал у меня лески и крючки и в довершение всех этих качеств говорил сиплым голосом.
— А это что? — спрашивал он. — А это для чего? А из этого одеяла можно сделать динамит? А что будет, если выпить стакан чаю с морским песком? А кто вам придумал такую фамилию Паустовский, что моя бабушка может ее правильно выговаривать только после обеда? Вы могли бы схватить конку сзади за крюк, остановить на полном ходу и потащить ее обратно? А что, если из крабов сварить варенье?
Легко представить себе, как мы любили этого мальчика. «Исчадие ада!» — говорил о нём Бабель, и в глазах его вспыхивал синий огонь.
Самое присутствие Люси приводило Бабеля в такое нервическое состояние, что он не мог писать. Он отдыхал от Люси у нас на даче и стонал от изнеможения. Он говорил Люсе «деточка» таким голосом, что у этого лопоухого мальчика, если бы он хоть что-нибудь соображал, волосы должны были бы зашевелиться на голове от страха.
Жаркие дни сменяли друг друга, но не было заметно даже отдаленных признаков отъезда тёщи.
— Все погибло! — стонал Бабель и хватался за голову. — Всё пропало! Череп гудит, как медный котёл. Как будто это исчадие ада с утра до вечера лупит по мне палкой!
Все мы ломали голову над тем, как избавить Бабеля от Люси и его медоточивой бабушки. Но, как это часто бывает, Бабеля спас счастливый случай. Как-то ранним утром я зашел к Бабелю, чтобы, как мы условились с вечера, вместе идти купаться. Бабель писал за небольшим столом. У него был затравленный вид. Когда я вошел, он вздрогнул и, не оглядываясь, судорожно начал запихивать рукопись в ящик стола и чуть не порвал её.
— Фу-у! — вздохнул он с облегчением, увидев меня.- А я думал, что это Люська. Я могу работать, только пока это чудовище не проснётся.
Бабель писал химическим карандашом. Я никогда не мог понять, как можно писать этим бледным и твердым, как железный гвоздь, карандашом. По-моему, все написанное химическим карандашом получалось хуже, чем написанное чернилами.
Я сказал об этом Бабелю. Мы заспорили и прозевали те несколько секунд, безусловно спасительных для нас, когда Люся еще не подкрался по коридору. Если бы мы не спорили, то могли бы вовремя скрыться.
Мы поняли, что пропали, когда Люся победоносно ворвался в комнату. Он тут же кинулся к письменному столу Бабеля, чтобы открыть ящик (там, как он предполагал, были спрятаны самые интересные вещи), но Бабель ловко извернулся, успел закрыть ящик на ключ, выхватить ключ из замка и спрятать его в карман.
После этого Люся начал хватать по очереди все вещи со стола и спрашивать, что это такое. Наконец он начал вырывать у Бабеля химический карандаш. После недолгой борьбы это ему удалось.
— А-а!- закричал Люся.- Я знаю, что это такое! «Карандаш-барабаш, всё, что хочешь, то и мажь!».
Бабель задрожал от отвращения, а я сказал Люсе:
— Это химический карандаш. Отдай его сейчас же Исааку Эммануиловичу! Слышишь!
— Химический, технический, драматический, кавыческий! — запел Люся и запрыгал на одной ноге, не обратив на меня никакого внимания.
— О боже! — простонал Бабель. — Пойдёмте скорее на берег. Я больше не могу.
— И я с вами,- крикнул Люся.- Бабушка мне позволила. Даю слово зверобоя. Хотите, дядя Изя, я приведу ее сюда и она сама вам скажет?
— Нет! — прорыдал Бабель измученным голосом.- Тысячу раз нет! Идёмте!
Мы пошли на пляж. Люся нырял у берега, фыркал и пускал пузыри. Бабель пристально следил за ним, потом схватил меня за руку и сказал свистящим шепотом, как заговорщик:
— Вы знаете, что я заметил ещё там, у себя в комнате?
— Что вы заметили?
— Он отломил кончик от химического карандаша и засунул себе в ухо.
— Ну и что же? — спросил я.- Ничего особенного не будет.
— Не будет так не будет! — уныло согласился Бабель. — Чёрт с ним. Пусть ныряет.
Мы заговорили о Герцене,- Бабель в то лето перечитывал Герцена. Он начал уверять меня, что Герцен писал лучше, чем Лев Толстой. Когда мы, выкупавшись, шли домой и продолжали вяло спорить о Герцене, Люся забежал вперед, повернулся к нам, начал приплясывать, кривляться и петь: «Герцен-Мерцен сжарен с перцем! Сжарен с перцем Герцен-Мерцен!»
— Я вас умоляю,- сказал мне Бабель измученным голосом,- дайте этому байструку по шее. Иначе я за себя не отвечаю.
Но Люся, очевидно, услышал эти слова Бабеля. Он отбежал от нас на безопасное расстояние и снова закричал, паясничая!
— У-У-У, зараза! — стиснув зубы, прошептал Бабель. Никогда до этого я не слышал такой ненависти в его голосе.- Ещё один день, и я или сойду с ума, или повешусь.
Но вешаться не пришлось. Когда все сидели за завтраком и старуха Гронфайн готовилась к своему очередному номеру с «яичком» («Бабель, так вы, значит, не любите свою тещу»), Люся сполз со стула, схватился за ухо, начал кататься по полу, испускать душераздирающие вопли и бить ногами обо что попало. Все вскочили. Из уха у Люси текла мерзкая и тёмная жижа. Люся кричал без перерыва на одной ужасающей ноте, а около него метались, вскрикивая, женщины.
Паника охватила весь дом. Бабель сидел, как бы оцепенев, и испуганно смотрел на Люсю. А Люся вертелся винтом по полу и кричал:
— Больно, ой, больно, ой, больно!
Я хотел вмешаться и сказать, что Люся врет, что никакой боли нет и быть не может потому, что Люся нырял, набрал себе в уши воды, а перед этим засунул себе в ухо… Бабель схватил мою руку под столом и стиснул её.
— Ни слова! — прошипел он.- Молчите про химический карандаш. Вы погубите всех.
Тёща рыдала. Мери вытирала ватой фиолетовую жидкость, сочившуюся из уха. Мать Бабеля требовала, чтобы Люсю тотчас везли в Одессу к профессору по уху, горлу и носу.
Тогда Бабель вскочил, швырнул на стол салфетку, опрокинул чашку с недопитым чаем и закричал, весь красный от возмущения на невежественных и бестолковых женщин:
— Мамаша, вы сошли с ума! Вы же зарежете без ножа этого мальчика. Разве в Одессе врачи? Шарлатаны! Все до одного! Вы же сами прекрасно знаете. Коновалы! Невежды! Они начинают лечить бронхит и делают из него крупозное воспаление легких. Они вынимают из уха какого-нибудь комара и устраивают прободение барабанной перепонки.
— Что же мне делать, о господи! — закричала мадам Гронфайн, упала на колени, подняла руки к небу и зарыдала.- О господи, открой мне глаза, что же мне делать!
Люся бил ногами по полу и выл на разные голоса. Он заметно охрип.
— И вы не знаете, что делать? — гневно спросил Бабель.- Вы? Природная киевлянка? У вас же в Киеве живёт мировое светило по уху, горлу и носу. Профессор Гринблат. Только ему можно довериться. Мой совет: везите ребенка в Киев. Немедленно!
Бабель посмотрел на часы.
— Поезд через три часа. Мери, перевяжи Люсе ухо. Потуже. Одевайте его. Я вас провожу на вокзал и посажу в поезд. Не волнуйтесь.
Тёща с Люсей и Бабелем уехала стремительно. Тотчас же после их отъезда Евгения Борисовна начала без всякой причины хохотать и дохохоталась до слез. Тогда меня осенило, и я понял, что история с киевским светилом была чистой импровизацией. Бабель разыграл её, как первоклассный актёр.
С тех пор тишина и мир снизошли на 9-ю станцию Фонтана. Все мы снова почувствовали себя разумными существами. И снова вернулось потерянное ощущение крепко настоянного на жаре и запахе водорослей одесского лета.
А через неделю пришло из Киева письмо от тёщи. «Как вы думаете? — писала она возмущенно.- Что установил профессор Гринблат? Профессор Гринблат установил, что этот негодяй засунул себе в ухо кусок химического карандаша. И ничего больше. Ничего больше, ни единой соринки. Как это вам нравится?».
10 советов Бабеля на все случаи жизни
Близкие Бабеля вспоминают советы писателя — о заварке чая, ухаживаниях за дамой, управлении конем и литературе
1. Как правильно заваривать чай
«А секрет настоящей заварки очень прост: надо положить по две ложечки чая на каждого и дать ему как следует настояться. Вот я его и оставил там [на кухне], а у нас есть двадцать минут, чтобы поговорить о литературе. Чай любит настаиваться в одиночестве и под разговор о литературе».
Лев Боровой. «Подарок»
2. Чем угощать даму
Валентина Ходасевич. «Каким я его видела»
«Одесская мудрость гласит: если с тобой знакомая дама, ты обязан угощать ее гренадином».
3. Когда заканчивать
Константин Паустовский. «Рассказы о Бабеле»
«Побольше точек! Это правило я вписал бы в правительственный закон для писателей. Каждая фраза — одна мысль, один образ, не больше. Поэтому не бойтесь точек. Я пишу, может быть, слишком короткой фразой. Отчасти потому, что у меня застарелая астма. Я не могу говорить длинно. У меня на это не хватает дыхания. Чем больше длинных фраз, тем тяжелее одышка».
4. Чего бояться писателю
Георгий Марков. «Урок мастера»
«Мой совет: держитесь ближе к жизни, знайте больше простых людей, населяющих землю, и бойтесь книжничества. Плохо, когда писатель отталкивается не от жизни, а от книги».
5. Как путешествовать с дамой по морю
Антонина Пирожкова. «„Я пытаюсь восстановить черты“. О Бабеле — и не только о нем»
«Пригласите одну из самых добродетельных ваших подруг и поезжайте с нею. Я вам советую выбрать такой маршрут: поезжайте в Одессу, остановитесь там дня на три, а оттуда — пароходом вдоль крымского и кавказского побережий. Во время путешествия по морю вы можете сделать две сухопутные поездки. Сойдете с парохода в Симферополе, оставив за собой каюту, осмотрите панораму и город и автомобилем доедете до Ялты, а лучше даже до Ливадии, где прогуляетесь по парку и по царской тропе до Ротонды. Пешком или на автобусе прибудете в Ялту, где можно пообедать и погулять до отхода парохода. Затем снова сядете на ваш пароход и поплывете дальше. В Сочи вы снова сойдете с парохода и автобусом или автомобилем проедетесь до Гагр. Потом снова поплывете до Батуми. И где вам больше всего понравится, там вы и остановитесь».
6. Как работать над собой
Георгий Марков. «Урок мастера»
«Углубляйте свои достоинства и недостатки. Не думайте, что это звучит парадоксально. Творческая индивидуальность — это и достоинства, и слабости, но такие, которые вытекают из присущего только вам склада души и другими не повторимы».
7. Как управлять конём
Кирилл Левин. «Из давних встреч»
«Собрать его надо, поднять в галоп и выслать на препятствие. А вы развесили повод, пассажиром в седле болтаетесь!»
8. Как использовать причастия и деепричастия
Константин Паустовский. «Рассказы о Бабеле»
«Причастия делают речь угловатой, громоздкой и разрушают мелодию языка. Они скрежещут, как будто танки переваливают на своих гусеницах через каменный завал. Три причастия в одной фразе — это убиение языка. Все эти «преподносящий», «добывающий», «сосредоточивающийся» и так далее и тому подобное. Деепричастие все же легче, чем причастие. Иногда оно сообщает языку даже некоторую крылатость. Но злоупотребление им делает язык бескостным, мяукающим. Я считаю, что существительное требует только одного прилагательного, самого отобранного. Два прилагательных к одному существительному может позволить себе только гений.»
9. Как помочь душе
Антонина Пирожкова. «Семь лет с Бабелем»
«…На фабрике надо работать как можно ревностней, изо всех сил, — работа очень интересная и может очень помочь душевно».
10. Как вести себя на войне
Сергей Бондарин. «Прикосновение к человеку»
«Все мы в эти дни можем оказаться либо на дрожках, либо в тачанке. И вот что я скажу тебе сейчас, а кстати, пусть намотает это на ус и твой молчаливый товарищ: на войне лучше быть убитым, чем числиться без вести пропавшим».
Собрали Елена Цагадинова, Татьяна Климова
Источники:
Бабель И. Э. Собрание сочинений в 4 т. Т. 4. М., 2006.
Воспоминания о Бабеле. М., 1989
