28.09.2022

«Пули свистят рядом…»

К 100-летию Семёна Гудзенко

«Бой был сильный. Ворвались в село. Сапер Кругляков противотанковой гранатой уложил около 12 немцев в одном доме. Крепко дрался сам Лазнюк в деревне. Лазарь говорит, что он крикнул: «Я умер честным человеком!». Какой парень. Воля, воля! Егорцев ему кричал: «Не смей!». Утром вернулось 6 человек, это из 33-х. Испуганная хозяйка. Немцы прошли. Заходим. Обогрелись, поели супец. Немцы здесь все отобрали. В скатертях прорезали дыры для голов, надели детские белые трусики. Маскируются. Найдём!»

И далее: «Гады простреливают пять километров пути к школе. Пробежали… Пули рвутся в школе. Бьёт наш «максим». Стреляю по большаку. Немцы уходят на Маклаки. Пули свистят рядом».

Это строки из дневников Гудзенко. Даже на фронте он не забывал о своей мирной миссии: быть писателем.

Из боя выходила рота.
Мы шли под крыши,
в тишину,
в сраженьях право заработав
на сутки позабыть войну.
Но у обломков самолета
остановился первый взвод.
И замерла в песках пехота
у красных
обожжённых звезд.
...Осколки голубого сплава
валялись на сухом песке.
Здесь все:
и боевая слава,
и струйка крови на виске,
и кутерьма атак
и тыла,
ревущая,
как «ястребок».
Нам отдых сделался постылым
и неуютным городок.

(«Отдых»)

В первые же недели войны Семён Гудзенко пошёл добровольцем в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения НКВД СССР. Отбор был суровый: для такой военной «работы» были необходимы: и прекрасные физические данные, и крепкая психика, и знание языков, и быстрота ума. По сути, это были первые спецназы, состоявшие из добровольцев, уже скреплённых дружбой. Предстояло всё уметь и быть ко всему готовыми: подрывать мосты, переходить границы фронтов, находить немецкие штабы и самим выносить «приговор».

По сути, в каком-то смысле это был цвет нации. К примеру, кто видел фотографии тех лет Семёна Гудзенко, не мог не восхититься его стройной фигурой и лицом родовитого аристократа, которому впору было учиться на дипломата, а не рыть окопы под Москвой в самом начале войны. Но эту дорогу он выбрал сам и никогда не жалел об этом.

…Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,
Тот поймет эту правду,- она к нам в окопы и щели
приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском…

(«Моё поколение»)

И ещё несколько важнейших штрихов биографии поэта на то время: 6 ноября Гудзенко принимал присягу во дворе Литинститута, а 7-го шёл по Красной площади на том самом параде, с которого напрямую уходили на фронт будущие герои войны.

2 января 1942. Ранен в живот. На минуту теряю сознание. Упал. Больше всего боялся раны в живот. Пусть бы в руку, ногу, плечо. Ходить не могу. Бабарыка перевязал. Рана — аж нутро видно. Везут на санях. Потом довезли до Козельска. Там валялся в соломе и вшах. Живу в квартире нач. госпиталя. Врачи типичные. Культурные, в ремнях и смешные, когда говорят уставным языком. Когда лежишь на больничной койке, с удовольствием читаешь веселую мудрость О.Генри, Зощенко, «Кондуит и Швамбранию», бравого солдата Швейка…

Как негодный к строевой службе он тесно сошёлся с газетой «Победа за нами», и дневниковые записи оказались как никогда кстати. Хотя уже выходили к читателю и стихи, которым суждено было стать весомыми документами тех лет.

…Сейчас настанет мой черед,
За мной одним
идет охота.
Будь проклят
сорок первый год —
ты, вмерзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв —
и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
…Бой был короткий.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
я кровь чужую.

(«Перед атакой»)

Как мы видим, тут уже не до деталей в нашем понимании, на них между боями нет времени. Только главные слова, как в телеграмме, посланной в ХХI век нам.

А первый творческий вечер прошёл через год после ранения, где талантливого поэта от души поддержала Маргарита Алигер (автор поэмы «Зоя»).

Мы не от старости умрем,-
от старых ран умрем.
Так разливай по кружкам ром,
трофейный рыжий ром!
В нем горечь, хмель и аромат
заморской стороны.
Его принес сюда солдат,
вернувшийся с войны…

В качестве журналиста Семён Гудзенко исколесил всю страну, в том числе позже работая в газете «Суворовский натиск». И продолжал писать стихи, которые невозможно было оторвать от войны.

Венгрия, март 1945

День Победы, будучи уже известным поэтом, автором нескольких сборников, он встретил в Будапеште. А до этого:

15 января 1945, под Будапештом. Голодные мадьяры тянут мешками фисташки, тонут в патоке. Солдаты, наши славяне, умываются одеколоном и поят коней пивом, потому что нет воды. Люди всего боятся — сидят в бункерах и с опаской ходят по улицам. Но это только вначале, а потом видят, что мы зря не стреляем, и начинают сновать и вынюхивать, где что можно унести…

19 февраля 1945. Взят Будапешт… Хочется всем домой, пусть в нетопленую комнату, пусть без всяких ванных комнат, но в Москву, Киев, Ленинград. Это тоска по Родине.

Конечно же, столько пережить и остаться во всех смыслах в строю помогала любовь. Таких стихов не так много у Гудзенко, и это понятно, когда человеку был отпущен всего 31 год жизни, но зато это стихи, где в каждой строке – судьба.

…Пусть кажешься со стороны ты
скупой на ласки, слезы, смех,-
любовь от глаз чужих укрыта,
и нежность тоже не для всех.
Но ты меня такою верой
в печальный одарила час,
что стал я мерить новой мерой
любовь и каждого из нас.
Ты облегчила мои муки,
всё вынести мне помогла.
Приблизила конец разлуки,
испепеляющей дотла…

(«Как без вести пропавших ждут…»)

Слава богу, в личной жизни у поэта сложилось всё хорошо. Лариса Жадова, искусствовед по профессии, была рядом до последних его дней, когда война всё-таки не отпустила от себя мужественного, красивого, верного любви своей, поэта, и тяжёлая рана всё-таки настигла его в расцвете таланта, с любимой дочкой на руках… Это произошло 12 февраля 1953 года.

С дочкой Катериной

Ратный и творческий труд Семёна Гудзенко был отмечен орденом Отечественной войны II степени. А друзья-писатели в своих воспоминаниях отмечали, как стойко переносил он страдания в коварнейшей болезни и сравнивали с Николаем Островским, а ещё удивлялись, как даже в такой ситуации он оставался по-прежнему романтиком и неизменно доброжелательным.

Вот, таких людей и поэтов мы теряли в те годы… Его могила – на Ваганьковском кладбище в Москве.

…А когда мы вернемся,- а мы возвратимся с победой,
все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы,-
пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.

Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем -
все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.

Правду жизни, правду войны, что не всегда были в логичном сочетании в нашей литературе, — фронтовая поэзия донесла до нас ценой жизни или как минимум драматических судеб поэтов тех незабываемых лет. И то, что сейчас на Западе, а подчас и у нас участились попытки притушевать или откровенно свести на нет многое святое в истории России, в том числе подвиг поэтов-фронтовиков, — это не просто грех перед Богом, но отчасти и преступление перед Родиной.

Валентина КОРОСТЕЛЁВА

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Капча загружается...