01.03.2024

Только хорошо или ничего… кроме правды

Ушёл Глеб Павловский. Личность загадочная, не смотря на свою публичность. Диссидент, причём левый – марксист в юности, поклонник Че Гевары. Правда, и как политтехнолог (с ним это слово и вошло в обиход), и как диссидент он не был последователен – никогда не шёл до конца. Диссидентов ведь было много, включая правых, как главред «Москвы» Леонид Бородин, честно и   долго отсидевший за свои убеждения… У одессита Павловского — иначе. Его политические искания, заинтересовавшие КГБ, начались в 19 лет, и ему пришлось для начала «сдать» Вячеслава Игрунова (будущего главу фракции партии «Яблоко» в Госдуме)… А после отсидки за диссидентство, в 1990-х он уже обслуживал как политтехнолог могильщика социализма Ельцина и новых государственных деятелей – креатуру Березовского (Лебедя), затем Сергея Кириенко…

Заглянуть в биографию покойного побудило то, что вряд ли беспокоило бы ранее – целостность его судьбы, если так уместно выразиться. Разок я с ним, по служебно-журналистской надобности говорил по телефону – в 2003-м, мне нужно было краткое мнение эксперта на первую полосу «в подвал». Разговор происходил в начале рабочего дня, по мобильному, Павловский очень долго не подходил, но имеющий задание журналист – величина упрямая. Когда подошёл, стало ясно, что звонок в 11 утра его разбудил. Глеб Олегович, конструктор того политикума, что вскоре назвал Сурков суверенной демократией, — не скрывал от внезапного репортёра, что вчера долго «тусил» и сейчас с бодуна-с. Откуда хмурость и неприязнь (название газеты не пробудило эмоций). Впрочем, с трудом собирая мысли для ответа на общий вопрос, и слыша вопросы наводящие, он как-то начал «входить в день» и постепенно потеплел к собеседнику. Главное позитивное, что он ощутил – это что после чумовой ночи, мир с утра не изменился, а его спрашивают по повестке, им же самим созданной. К финалу затянувшегося на время согревания электрочайника разговора, политтехнолог даже сообщил местоположение своего кабинета в Фонде эффективной политики – «Александр-хаус» (иноземные слова «плаза» и «хаус» тогда служили статусной приставкой). Впрочем, очного интервью не планировалось.

В его ФЭПе, кстати, работали люди очень разных убеждений, включая недавно отсидевшего националиста Петра Милосердова – сторонника Евромайдана и противника (каким был и другой покойный – блогер «Спутник и погром») «многонационалии», которой поныне является и, несомненно, будет Россия. Кстати, в 2014-м вместе с Ходорковским и несистемными либералами Павловский пытался посредством конференции найти выход из наметившейся конфронтации Украины и РФ. Не нашёл… Но всё это, недавнее, меркнет на фоне того, как входил в советскую ещё политическую действительность Павловский – в середине 1970-х.

Трудно понять, как марксизм, Че Гевара и лютый враг советского народа и большевизма Солженицын могли уживаться в уме студента истфака Одесского государственного университета. Однако «сдавать» Игрунова за взятую у того редкую, за границей отпечатанную, книгу «Архипелаг Гулаг» — пришлось по собственной воле (чтобы спасти преподавателя ОГУ, которому далее дал почитать эту книгу Павловский). «Распространение самиздата в те годы фактически делало Игрунова центром социальной сети инакомыслящих, и он считал своим долгом перезнакомить их между собой: по его словам, в этой среде мирно уживались и либералы с социалистами, и сионисты с националистами» — пишет Таисия Бекбулатова. На суде, правда, Павловский отказался от своих показаний (что грозило ему самому «уголовкой» и стало запретом на профессию – преподавать по окончании ОГУ), но Игрунова всё равно отправили в психушку. Как вспоминали сами диссиденты, вопреки мифам о «карательной психиатрии» — это был «санаторий» на Слободке. Советская Одесса была к инакомыслящим мягка и даже одобрительна: Павловский сотоварищи пытались, прямо как в «Китаянке» Годара жить коммуной на улице Амундсена, чтобы там, втроём и составить планы преобразования СССР и мира (студенческая стенгазета, которую редактировал Павловский звалась «ХХ век и мир»)…

Что и как хотели изменить в СССР эти «марксисты», ещё предстоит выяснить, и немало в этом мог бы помочь ныне здравствующий Борис Кагарлицкий, тоже проходивший в картотеке КГБ как левый диссидент, но по другому, более серьёзному делу («делу НКПСС» — НеоКоммунистической партии Советского Союза). В том деле были и надолго севшие, и даже жертвы, получившие в тюрьме неизлечимые болезни (историк Александр Тарасов, тоже проходивший по «делу НКПСС», знает подробности). Общались ли они с одесситом Павловским, которому «стук» на товарища в очень мягко окончившемся «деле Игрунова» не помешал переехать в Москву – пока неизвестно. Скорее всего, общались в первом перестроечном Клубе социальных инициатив – после отбытия ссылки Павловским в Коми АССР. А сам он сел уже в Москве, за самиздат – журнал «Поиски», соучредителем которого был политэмигрант Пётр Абовин-Егидес (Франция). Причём сел не сразу: как ранее и Лимонова, его приглашали на Лубянку, уговаривали либо покинуть СССР, либо прекратить издание «Поисков», на что Павловский соглашался, не делая ни того, ни другого.

***

Вообще, сейчас-то поражаешься – гуманизму того, ещё при Брежневе работающего андроповского КГБ. Интеллигентный индивидуальный подход к каждому! (Например, Лимонову дали возможность эмигрировать с женой Щаповой, с которой он состоял лишь в гражданском браке) Предупредительные беседы проводили, советовали, но не принуждали… Воистину это был и расцвет всех социалистических завоеваний в СССР, и их же закат в виду идеологического вакуума (который и заполняли самиздатчики, тамиздатчики). Диалектически оценивая то время и общество, в котором родились и первые шаги делали — осознаём, что «застой» невозможен, всегда есть либо социальный прогресс, либо регресс, всегда движение, вверх или вниз. Абсурд в том, что пользуясь невиданными в мире возможностями и свободами в доступе к современникам, пользуясь в конце концов наигуманнейшим к себе отношением окружающих советских людей, диссиденты обвиняли Советскую власть в несвободе, в тоталитаризме, и так «точечно» уязвляли её, что геронтократия КПСС, защищаясь (соглашаясь!), породила из последних сил чуткого к настроениям балабола-популиста Горбачёва и перестройку…

Когда Андропов лично допрашивал покушавшегося в 1969-м на Брежнева (а убившего его шофёра) Виктора Ильина, он никак не мог добиться именно идеологической мотивировки теракта. Аудиозапись того допроса доступна сейчас в Сети – слышен голос интеллигентного партийца и серенького, но внушаемого Ильина, который говорит о необходимых переменах в партии, в обществе, без какой-либо внутренней ясности. Вот просто нужны перемены и всё. Искренне удивлённый постановкой вопроса, Андропов недоумевает – но что конкретно надо менять? Чего не хватает? Ильин не знал или боялся рассказывать (хотя, слышна максимальная, почти педагогическая эмпатия Андропова в условиях допроса). Брежнев всего пятилетку провёл в Кремле и ещё не был тем символом геронтократии, что позже образно замкнулся на нём, на его речи. Это был бодрый, весёлый, любвеобильный и жизнерадостный  фронтовик-управленец, при котором бурно осваивали мы космос (исследовалась не только Луна, но и Венера, Марс, даже Фобос!) и тысячи заводов, десятки наукоградов появились на карте СССР. А всё равно – «перемен, мы ждём перемен», и даже стреляем в генсека для их приближения… Несомненно, и Ильин хлебнул тамиздата/самиздата – ибо слабым местом в высокоразвитом обществе является только голова.

Может быть тогда-то, в 1969-м первый планировщик перестройки и «подхватил» в этой подневольной социологии идею уже в самых низах востребованных перемен? Впрочем, не он ли в Будапеште 1956-го видел, к чему за полгода могут привести доведённые до предела антисталинские настроения в правящей партии? До фашистского мятежа под тайным командованием «леволиберала» Имре Надя и неизбежной реставрации капитализма – которые Андропов-то и предотвратил своевременным вводом войск и поддержкой Яноша Кадара. Но вот он же, занимавшийся высылкой стопроцентной контры, Солженицына – стал чуток к диссидентам к концу 1970-х (Бовин, Арбатов – воплощали его искания новых экономических идей). Снова парадокс, но не диалектика (которой эти партийные мужи не владели, увы, а вот средненькие стихи писали охотно).   

***

Любопытно, что и в среде диссидентов, чей подлый почерк не спутаешь ни с чьим – Павловский был осуждён. Тот же Игрунов позже сознавался, что и сам «стучал» на собратьев-инакомыслящих – и ни в чём не обвиняет «сдавшего» его самого КГБ! Поразительная интеллигенция, в гневе своём к «предателям» неистовая… Правда, не сразу Павловского разлюбили московские матроны инакомыслия: его «поисковая» статья о некоей «Третьей силе» понравилась Людмиле Алексеевой, но вот другая метресса, Боннэр заявила позже, что «оценила Павловского по полной его стоимости в 1980 или 1981 году, когда он давал в ГБ показания». На этап Павловского повезли 10 ноября 1982 года, в день смерти Брежнева — символично.

Он «пересидел» в Коми и Андропова, и Черненко в комфортной ссылке. Там (до того столяривший в Москве) историк-краснодеревщик работал маляром и кочегаром, но самое главное – не покидал того сладостного мира инакомыслия, к которому привязал себя ещё в Одессе, вёл переписку, разбирал архив Гефтера. Как сознавались члены его одесской коммуны на улице Амундсена, марксизм для них «умер», едва они узнали обо всех его новых направлениях – но диссидентский задор остался, потому они и могли быть полезны лишь капиталистическим силам, десятилетиями осаждавшим и разрушавшим через «голову» реальный и первый на Земле социализм…     

Павловский четыре года ссылки пребывал в состоянии «державнического неистовства»: «Писал в Политбюро и в КГБ трактаты с поучениями, как спасти СССР, упорно именуя его Россией. Местный алкоголик-оперуполномоченный читал их и подшивал к моему делу. Так мы переписывались с историей». Любопытно было бы увидеть теперь эти письмена, не напомнят ли они то, что писал капитан Саблин?

И вот, собственно, по возвращении в Москву (где проживать как отбывший «политический» срок он не имел права!) Павловский и увидел зарю нового общества, пока именуемую перестройкой, с декабря 1985-го он – снова москвич. Поражает отношение надзорных органов к отсиденту: не выдворяют его за 101 километр. Кто выписал ему «билет» на проживание, где запрещено? Ельцин! Снова чудеса «суровейшей», но при том реальной, интеллигентской демократии, где многое решали знакомства в верхах. А другом Павловского был комсомольский функционер и публицист Лен Карпинский (экс-секретарь ЦК ВЛКСМ), устроивший его по партийной линии и в 1975-м в Высшую комсомольскую школу (!), и в 1986-м приведший в кабинет персека МГК КПСС.

Через некоторое время они вместе поехали на дачу к Ельцину. Карпинский долго уверял того, что бывший политзэк — парень толковый и «государственный». Ельцин молчал. Павловский терпел. Через некоторое время ему пришла бумага, позволившая получить временную московскую прописку.  

***

Выходит, что семена, которые сугубо мысленно (не считать же таким широким охват самиздата – «Поисков»?) сеял диссидент Павловский, взошли за время его отсутствия в Москве, и теперь пришло время поливать всходы… Вот вспоминает он сам: «Забавная история была, когда мы организовали первую демонстрацию в защиту Ельцина, в ноябре 1987-го. Тогда в ней участвовал Андрей Исаев (анархо-синдикалист, доросший до верного лужковца и единоросса – прим. Д.Ч.), ещё не окуклившийся. За мной, как обычно, шла наружка комитетских. Мы с хорошей журналисткой гуляли, много целовались, было за полночь. Подошёл человек и сказал: „Глеб Олегович, может, хватит? Пойдем по домам? Поздно уже… А с вас завтра все равно наблюдение снимают!“»

Стоит ли удивляться, что при такой гуманности Система, защищавшая от кучки диссидентов умы 275 миллионов – проиграла кучке? Впрочем, если Павловский выступал за своего благодетеля Ельцина, это ещё не значит, что он выражал какие-то его идеи. Идей, как мы уже выяснили выше, для этого первенца политического постмодернизма не существовало – это был своего рода бланкизм, но с противоположной, антипролетарской идейной подкладкой. Когда сам по себе «революционный» (контрреволюционный в масштабах истории СССР) процесс – это всё, а его цель – ничто. Вся эта разномастная «гвардия перестройки» ставила на личность, которой Ельцин безусловно был, — не понимая, что в конкретно-исторической обстановке никаких перемен к лучшему не будет.

Проблемой безуспешно сопротивлявшейся и перерождавшейся в этом процессе власти КПСС – было как раз неумение управлять всем разнообразием свобод и методов их обеспечения. И СССР погиб вовсе не из-за инфраструктурного отставания от капстран («теневики» и кооператоры восполняли недостачу цветастого) и недемократичности – это было «горе от ума», возможное только в высокоразвитом обществе. И такие, как Павловский ощутили первыми идеологические лакуны, в которые по мере сил стали вбивать клинья – оказавшиеся в итоге клиньями между низами и верхами. При многомиллионной партийности, в поддержку ГКЧП и СССР осознанно из рядовых членов КПСС не вышел никто в 1991-м – потому что это была не та партия, что строила города и помогала социальному прогрессу других, развивающихся стран. Это была изъевшая себя ревизиями партия с лидером, готовым её собственноручно похоронить. «Отрицательный отбор»? Возможно… Милейшие юноши вроде Павловского или Игрунова (оба, кстати, в младости красавцы) на фоне Горби выглядели даже искренними борцами за демократию (какую? буржуазную, регрессную!)

Симон Кордонский (завкафедрой ВШЭ), много работавший с Павловским, рассказывает, что вокруг него всегда само по себе возникало «пространство деятельности»: «Например, 19 августа 1991 года мы вместе приехали в «Век ХХ и мир» рано утром. И как-то вокруг него сразу появились люди с деньгами, появилась техника, появилась связь. Хотя он не совершал каких-то действий… Мы реально просто сидели». По его словам, именно через эту редакцию информация о действиях ГКЧП шла в зарубежные СМИ. По словам Кордонского, они вдвоём с Павловским вышли из помещения только 22 августа, когда всё закончилось. В тот же день к ним пришли «сдаваться» кураторы из КГБ.

С Павловским виделись мы бегло и скучно, на теле-посиделках, и разок в кафе Гостиного двора, куда забрели со дня рождения Шаргунова на Никольской – послушать поэта Андрея Родионова. А вот у Игрунова в офисе «Яблока» я бывал в нулевых не раз, ирония и «симметрия» новейшей истории в том, что макеты первых моих книг стихов (2000, 2001) делались и печатались на технике либералов. В верлибрах их не пугал ни коммунизм, ни упоминание Сталина – хоть рядом на стене висело высказывание Горби о главной цели его жизни «похоронить коммунизм». Как-то на кухню этой мансарды в Златоустьинском переулке заглянул в государственном пафосе прямо из Госдумы сам Вячеслав Игрунов, попил с нами минералочки вместо чаю, пожаловался на суетность во фракции («фраблоко-яблоко» — как оговорился раз сам Явлинский), поглядывал на партийных юношей с подозрительной игривостью…   

Что же случилось с Павловским, когда желанные ему перемены стали корёжить остатки СССР и российский остов его? Так тогда-то и началась монетизация политнавыков! Два десятилетия, первое, ельцинское – невидимо, второе – постоянно на ТВ в качестве «серого кардинала», он строил ту саму демократию, за которую вроде бы и боролся, и сидел – но тоже как-то по-постмодернистски. С неожиданными для себя поворотами. Однако, став едва ли не богом-конструктором политикума нулевых, он не дошёл до уровня «сказал господь: хорошо!», а вдруг отстранился от созданного. Возможно, дело было за малым: с ФЭП не продлили контракт. Возможно, накопившееся предельно-либеральное взыграло в «болотный период»… Но стал он снова диссидентом.

На этой невнятной ноте закончилась жизнь первого политтехнолога «новой России». И «партия морального большинства» шагает дальше без его похвал или критики. Вышло много книг Павловского в период популярности ФЭП, но была ли эта эффективность действительной, долговременной? Какое наследие его политического постмодернизма окажется нетленным, не сиюминутным, не фоновым?

Вопросы — будущему. Мне представляется, что «парабола» судьбы Павловского, от диссидентства в СССР до диссидентства в РФ доказывает нечто негативное… Но это моё единичное мнение, с которым даже буду рад, если найдутся желающие спорить.

Мне представляется, что суть деструктивного для СССР либерализма, к которому свелись усилия диссидентов разного происхождения,  была в отрыве гражданских свобод от социалистических механизмов их обеспечения. В итоге, в отдельности, погибли и механизмы, и свободы. А в пустом поле свобода слова и прочие свободы не растут. Умершие за «десятые» годы на наших глазах десятки, а то и сотни изданий – доказали, что в перестроечном виде свобода слова умерла, сослужив службу лишь капиталу, который посетители Клуба Павловского и стали первоначально накапливать. И им оказались не нужны громадные машины, печатавшие миллионы газет ещё при Сталине – горевший, но уцелевший комплекс архитектора Голосова на улице Правды сейчас заполнили субарендаторы. Казалось бы, унаследованный от ЦК КПСС квартал, которым ещё Лион Фейхтвангер восторгался (тем, что у советского пролетариата прописано в конституции 1936 года обеспечение свободы слова техникой, станками) – стоит и рушится, а часть его застраивают коммерческим жильём напротив редакции «Вечерней Москвы». Вот итоги переноса свобод с социалистических рельс на нынешние.  Мне скажут: интернет газеты убил, а не буржуи. Так где хотя бы интернет-версии «Московских новостей», «Труда», «Гудка», «Трибуны»?.. Даже наши голоса «последних газетян» не изменят вектора: демократия была лишь овечьей шкурой для класса-паразита, желающего иначе распорядиться и территориями, и нами, на них работавшими. Не ему ли всю жизнь прокладывал путь покойный?

Дмитрий ЧЁРНЫЙ

18 комментариев к «Только хорошо или ничего… кроме правды»

  1. ПОДКОП

    Подкоп наш под литературу,
    Которая большая дура:
    Любая под луною книга,
    Мой бог, напоминает фигу.
    Все времена на свете — гиблые,
    Любое время — тлен и прах,
    В душе царит господен страх.
    Не надо книги, кроме библии,
    Великой книги гробовой,
    Само собой, само собой…
    Встречался я с отцом Дудко
    И говорил ему об этом,
    С чем согласился он легко,
    Хоть графоманом был отпетым.
    Я эту книгу в руки брал,
    Как все, над нею засыпал…
    Не для того её писали,
    Чтобы потом её читали.
    Ни разу я не рассмеялся
    И даже и не улыбнулся,
    Когда я в библию врубался,
    Когда я в библию уткнулся.
    Не книга — мировой проект…
    Не каждый смертный просекает…
    Проект вселенский, полный бред…
    Даже как бред он подкупает.
    Но если я не рассмеюсь,
    Читая хоть какую книгу,
    Или хотя б не улыбнусь —
    Пошла б она такая книга…
    Вот что смешно, и как-то пусто,
    И думаю я иногда:
    Вот это, батенька, искусство,
    Всё остальное — лабуда.
    И говорю себе, бог мой,
    Всё остальное — геморрой.
    Как утверждают толкователи,
    Какой-то юмор между слов
    Есть у пророка, у Малахия,
    Но я его там не нашёл.
    Сквозит смешное между строк…
    На то, скажу, он и пророк.
    Я, видно, юмора еврейского
    Не понял в замысле библейском.
    Наверняка он в Торе есть,
    Его никто не догоняет…
    Сплошная жесть…
    Наш юмор просто отдыхает,
    Когда и библия на фигу
    Похожа, как любая книга.
    Мы все когда-нибудь читали
    Её со скорбью на лице,
    Забыв, что было там вначале,
    Не помня, что там есть в конце.
    Вот так и я в плену морфем,
    Под собственной словесной грудой,
    Не знаю — кто я и откуда,
    А главное — зачем…
    Но не могу я говорить серьёзно
    О том, что нам постигнуть невозможно…
    Читал написанное мной —
    Заслушался самим собой…
    Долблю я вечно об одном,
    Не будем уточнять о чём.
    На чём свихнулся белый свет,
    Чему названья в мире нет.
    Не поддаётся определенью,
    Что сказано по вдохновенью.
    Всегда на мельницу свою
    Я воду лью…
    Ну я даю…
    Но всё, что здесь я накосячил —
    Я этого не говорил…
    То хохоча порой, то плача,
    Я этот мир в слова зарыл.
    Но кое-что мне удалось —
    Я продолбил его насквозь.
    Но мы-то ведь догадываемся,
    Кто вечно к нам прикапывается…
    Мир надо бы держать в узде,
    Но мир не держится нигде
    В заветной, так сказать, узде,
    Где слишком много жести…
    Короче, не стоит на месте.
    До дыр
    Я продолбил мой мир.
    Долблю я вечно об одном,
    Но это что пред мирозданьем…
    И библия здесь не при чём,
    И всё гляжу за окоём,
    Где нету ни чему названья.

    1. Да, да, да… — побольше юмора, юмора побольше! Видите, уже «догадываетесь, кто вечно к нам прикапывается»!

      Цари, короли, императоры,
      Властители всей Земли
      Командовали парадами,
      Но юмором — не могли!

        1. Хотел почитать вашу прозу, Николай, — на «Прозе.ру», но там у вас почему-то просто заглавие крупными буквами и — никакого текста… ???

          1. Николай Серб Великий проза.ру, романы (Нечеловеческая комедия, Вечный мужчина)

          1. НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

            Сквозь отчуждение и косность
            Для себя я перенёс
            В юмористическую плоскость
            Еврейский вековой вопрос,
            Чтоб напряженье снять.
            Хотя назойливою мухой
            Он будет над душой стенать,
            Точней — над ухом
            Возникать.
            Меня евреи окружали
            Всегда и, наконец, достали…
            Но я, могу признать открыто,
            Так и не стал антисемитом.
            По эту сторону и ту,
            Своё всегда и всюду гну.
            М-между прочим, между дел,
            Недаром жил в Одессе,
            Евреев делал, как хотел,
            На практике и в прессе.
            Без них, наверно, скучно б было,
            Хотя и с ними скукота,
            Хоть за бугор немало сплыло,
            Хотя без нас им — никуда.
            Весь юмор в чём:
            Без них легко мы проживём,
            Они без нас не могут…
            Зачем-то это надо богу…
            Душой не покривлю,
            Евреев наших я люблю;
            В них, тут не скрою,
            Есть что-то русское, родное…
            Над чем нельзя не постебаться
            Прямо сейчас,
            По-русски пьют и матерятся
            Покруче нас.
            С тех пор как был господь распят,
            Как это ни гнусно,
            На русском пишут, говорят
            И думают на русском.
            На русском целый мир гудит,
            Это ж о чём-то говорит…
            Маланцы — молодцы…
            На Украине взяли власть…
            Свели б с концами все концы,
            Если б и нам порвали пасть.
            Зачем Россию им любить…
            И без любви можно прожить.
            Везде
            Мир надо бы держать в узде,
            Бунтующее море
            В нашем лукоморье.

  2. ПРЯМАЯ ЛИНИЯ

    Привычно
    Все ждут от президента шуток,
    Тем более что жизнь трагична,
    Поскольку мир под солнцем жуток.
    Пришли на встречу с президентом
    Под вечные аплодисменты,
    Как на аншлаг,
    Куда, бывало,
    Публика валила валом,
    Но президент не весельчак.
    От Путина мы ждали шуток
    И фирменных его приколов
    Пред ноутбуком,
    Когда ему не до футбола,
    Как и не жечь сердца глаголом
    На линии живой.
    Народ остался недоволен
    Последней линией прямой.
    Тут дело даже не в футболе,
    Как и не в линии самой.
    Я думаю, он не нарочно
    Без юмора провёл
    Пресс-конференцию. На свете тошно,
    Когда мир к краю подошёл.
    Хотя мир на краю всегда,
    И Путин это понимает,
    И посылает кой-куда…
    Куда всё катится — не знает
    Он как никто,
    Поскольку этот мир — ничто.
    Не потому ли слёз сдержать
    И не сумел. Что тут сказать…
    Сплошной облом,
    И спасу нету…
    Весь юмор в чём?..
    Весь юмор в этом.

  3. ***

    Безумны дебри мироздания,
    Не ведающие предела
    И недоступные познанию,
    Как это всё осточертело…
    О чём и мыслить невозможно,
    Легко поехать крышей можно.
    Как ни стараюсь я об этом
    Не думать никогда,
    Но снова в поисках ответа
    Гляжу на небо иногда.
    Зачем всё это было нужно,
    И главное, кому,
    Тем более, что это чуждо
    Живому под Луной всему,
    Но близко, видимо, душе,
    Что крышей съехала уже.
    Зачем Луна и Млечный путь,
    И рушащиеся миры,
    Летящие в тартарары,
    И мировой картины жуть,
    И чёрной, бог ты мой, дыры.
    Чтоб с этой темою покончить,
    Просто с собой надо покончить.
    Когда-нибудь придёт конец
    Всему, то есть пипец.
    Но тайну мира разгадать,
    Нам не дано, едрёна мать.

    ***

    Что происходит на земле
    Ну очень всё бездарно,
    И это по любой шкале
    Во мраке мирозданья.
    Но что бы я ни делал,
    С ума я не сошёл
    В мире запредельном,
    И в этом весь прикол.
    А должен был давно сойти
    При свете Млечного Пути.
    Не лучше бы покончить
    Как-нибудь с собой…
    Хотя все плохо кончим
    Под солнцем и луной.
    Возможно, астероид,
    Недоступный глазу,
    Наш бренный мир накроет
    Последним унитазом.

    ***

    Благодаря ковиду
    И самоизоляции,
    Я такое выдал,
    Как побывал в прострации.
    Подобное случается
    Хотя бы раз в сто лет,
    Когда в башке врубается
    Потусторонний свет.
    Когда б не пандемия
    И скучный карантин,
    Не сделал, мама мия,
    Я б ни хрена один.
    Помог коронавирус
    Плюс самоизоляция,
    Загнавшие под плинтус…
    А также вакцинация.
    Что наша жизнь в России —
    Самоизоляция…
    И без пандемии,
    И без вакцинации.

    ***

    Гуманоиды меня забрали,
    Сколько дней
    Мне они мозги ****и,
    Стёрлось в памяти моей.
    Побывал на их планете
    В запредельности иной,
    А точней, как на том свете
    В вечной жизни гробовой.
    Под давлением их троллинга
    Узнаю себя с трудом:
    Стал похож на гуманоида
    Не снаружи, а нутром.
    Я теперь их человек,
    А точнее — имярек.
    Не хотелось возвращаться
    Мне в Москву своим путём,
    Но нельзя там оставаться
    В измерении другом.

    1. » — Хирург, пока не взял наркоз,
      Ты голову нагни,
      Я важных слов не произнёс,
      Послушай, вот они:
      Взрезайте с богом, помолясь
      Тем более бойчей,
      Что эти строки не про вас,
      А про других врачей!
      Я лег на сгибе бытия
      На полдороге к бездне,
      И вся история моя
      История болезни.
      Очнулся я — на теле швы,
      Медбрат меня кормил,
      И все врачи со мной на «вы»
      И я с врачами мил.
      Нельзя вставать, нельзя ходить.
      Молись, что пронесло!
      Я здесь баклуш могу набить
      Несчетное число.
      Мне здесь пролеживать бока
      Без всяческих общений…
      Моя кишка пока тонка
      Для острых ощущений.
      Сам первый человек хандрил,
      Он только это скрыл.
      Да и создатель болен был
      Когда наш мир творил.
      У человечества всего
      То колики, то рези,
      И вся история его —
      История болезни.
      Все человечество давно
      Хронически больно,
      Со дня творения оно
      Болеть обречено.

      — «Вы огорчаться не должны, —
      Врач стал еще любезней, —
      Ведь вся история страны —
      История болезни.
      Живет больное всё быстрей,
      Все злей и бесполезней,
      И наслаждается своей
      Историей болезни».

      1. стиходиалог утратил накал. но было интересно! («профили на серебре» бьют количеством, но не умением слышать оппонента)

        1. Так, оппонент-то — «русофоб»! Этим всё сказано. Ещё Л. Толстой говорил: «Мужик — что бык: если в башку втемяшится какая блажь, колОм её оттудова не вышибешь!»
          А В. Ленин в подобных случаях (где дело касается догматиков) логично прибегал к пословице: «Хуже всякого глухого кто не желает слышать!»

          Тем не менее, справедливости для, как поэт Н. Сербовеликов — совершенно оригинален и тут он, молодЕц, хорошо пристроился сам себя издавать. Так держать! Пока сайт газеты мало кому из читателей интересен, послужит хоть поэту…

          1. вот привязался… продолжай в том же духе, мне это выгодно

  4. ***

    Тошно жить, осознавая
    Что за чёрною дырой
    Только бездна чумовая,
    Нет субстанции иной.
    Взгляд не выдержит такого,
    Где одна лишь немота,
    Больше ничего другого,
    Полный мрак и пустота.
    Ни мозгами пораскинуть
    И рубаху не рвануть
    На груди, а только сгинуть,
    В бесконечном утонуть.
    К этому нельзя привыкнуть,
    Примириться с чем нельзя,
    А тем более постигнуть
    И одно с другим связать.
    Но зато можно послать…
    Астероид пролетает,
    А зачем — никто не знает.
    И хотя это не стыдно,
    За себя порой обидно.
    Это же невыносимо,
    Как беспечно, бог ты мой,
    Вечно пролетает мимо
    Мир отчаянно чужой.

  5. В Москве я получил от сплина
    На всю оставшуюся жизнь
    Большой заряд адреналина,
    А это подымает в высь.
    Теперь с Останкинской высотки
    Из-под руки гляжу кругом…
    Нигде не пьется легче водка
    И запивается пивком,
    Как в белокаменной Москве
    С державной думой в голове.
    Нигде вполне я не был счастлив,
    Каким счастливым стал в Москве
    Под бой предвечной Спасской башни
    В московской вековой молве.
    Здесь просто жить — уже есть счастье,
    О большем и не говорю,
    Когда от творчества горю
    В Москве, весь мир с ума сводящей.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Капча загружается...