Автор: Государство однажды проснулось среди ночи и не узнало себя. Встало, подошло к зеркалу — тому самому, старому, с позолотой, в котором оно привыкло видеть чеканный профиль, корону из мифов и державную осанку. Раньше отражение всегда было послушным: стоило прищуриться — и в стекле появлялись победы, стоило нахмуриться — вырастали враги.
Но в этот раз зеркало вело себя странно. Оно мутнело, дрожало, как вода перед штормом, и вместо привычной имперской маски проступало другое лицо — усталое, растерянное, с эстрадным гримом, потёкшим от страха. Лицо Долиной.
Государство отшатнулось. Оно снова подошло, снова всмотрелось…
Нет, ошибки не было. В отражении исчезали дворцы и флаги, пропадали колонны и фанфары. Вместо оваций стояла тишина зала, где зрители встают не для аплодисментов, а чтобы уйти. Кто-то сдавал билеты, кто-то показывал неприличный жест, кто-то просто отворачивался, не желая больше участвовать в этом представлении.
Государство вдруг поняло: люди больше не могут плюнуть в него напрямую — слишком высоко, слишком страшно. Но они плюют в отражение. В Долину. Потому что дело Долиной слишком уж похоже на дело самого государства: «меня ввели в заблуждение», «меня надули», «я жертва», «верните всё назад, я не хотела».
Даже верные поклонники, десятилетиями подпевавшие её песни, вдруг услышали фальшь. Они не стали врагами — хуже: стали равнодушными. А равнодушие, как известно, страшнее любого протеста.
Государство нервно пригладило волосы на загривке. По спине пополз холодок. В голове зазвучал знакомый рефрен: «Я не виновато. Это мошенники. Это голоса из прошлого. Это галлюцинации. Это Ельцин».
Если певицу загипнотизировали звонки, то государство — собственные миражи и фантомные боли. И тогда оно осмелело.
Как Долина потребовала вернуть украденное, так и государство решило: заводы отдали не мы, границы чертили не мы, решения принимали под воздействием злых чар и призраков. Всё было обманом. Всё — не по-настоящему. А значит, можно потребовать обратно.
Внутри что-то дрогнуло. Не самые мракобесные органы встрепенулись, зашептались. Государство замахало руками: «Чур меня, чур», — стараясь изгнать чудовище из зазеркалья.
Государство испугалось, что народ, раскрыв до конца обман, будет поступать и относиться к нему так же, как зрители и неравнодушные граждане поступают с Долиной. Через скандал с Долиной оно осознало всю силу общественного ворчания и порицания, даже не оформленного в уличный протест, заблаговременно им запрещённый.
И тогда Верховному суду по невидимым экстрасенсорным каналам пришло послание. Суд перекрестился, вздохнул и сказал: «Будь что будет». Решения отменили, логика треснула, внутри организма пошёл сбой.
Но точка не поставилась. Она расплылась, превратилась в тревожное многоточие.
Народ приободрился, но аплодировать не стал. Он отошёл в сторонку и встал с вытянутым пальцем — не для голосования, а чтобы указать. Стоять он намерен долго: до тех пор, пока жертве не вернут украденное, а всех членов ОПГ не назовут по именам.
Зеркало же осталось на месте. И отразило всё.
Константин ЩЕПИН
