Современные литературные тексты как безволие

В современном постиндустриальном обществе особое положение занимает культура, и данное утверждение происходит не из соображений кружковщины и не из идеалистических концептов философии, а из самой непосредственной практики. Эмиль Дюркгейм (например, крупная работа Э. Дюркгейма «Элементарные формы религиозной жизни») говорил о причинности и власти, соотнося эти явления с понятием «культ», но необходимо уточнить, что речь сегодня может идти об осмыслении и развитии дюркгеймовских идей применительно к понятию «культура», как определённым образом видоизменённая «религия» с соответствующим культом и сопутствующими этому культу ритуалами. Здесь необходимо обратить внимание и на работы Пьера Бурдье, в которых прямо говорится о структуре и смысле взаимодействий в полях воспроизводства религии и культуры (например, статьи П. Бурдье «Поле литературы», «Генезис и структура поля религии», «Исторический генезис чистой эстетики», «Формы капитала»).

Причём когда мы говорим о культуре как религии, то неизбежно должны обозначить и её адептов, а так как предметом внимания в данном материале заявлены литературные тексты, то и говорить следует о тех, кто эти тексты производит – о литераторах. Причём разговор о таких агентах влияния, какими являются литераторы, прямо необходимо вести с точки зрения переосмысления самого этого явления в условиях постмодернистского разноголосия и плюралистически-толерантной вседозволенности.

Отдельно следует отметить ту номенклатурно-кондовую попытку некоторых представителей политического поля, соотносящих себя с марксистской идеологией, представлять текущие процессы в привычных экономическо-практических терминах, без соотнесения данных терминов с текущей реальностью. Романтические фантазёры всегда пробуждались в самые кризисные времена, но сегодня это приняло угрожающие формы тотальной «экспертной» риторики, забалтывающей слушателя и размывающей вообще какие-либо смыслы прямых действий.

Особенно опасны «экономические фантазёры», которые либо из собственной материальной нищеты, либо из соображений ортодоксального кретинизма настойчиво продолжают твердить о каких-то там экономических базисах. Более того, самые нелепые и наивные фантазии происходят у так называемых новых российских буржуа, которые преломили марксистские термины в капиталистическом кривом зеркале и теперь пытаются выстраивать мифологию социального государства на шатких доктринах искажённого до неузнаваемости марксизма.

Глядящему на происходящее становится всё более очевидным тот факт, что экономика давно перестала являться определяющей практикой для развития общества и переместилась в область надстройки, в базисе которой легла та самая культура как видоизменённая религия. В данном случае проясняется связь дюркгеймовской социологии с развитой марксистской теорией, а именно в части переосмысления терминологического аппарата последней, где «культура» уже определяется как базис, который порождает сегодня любые виды и типы надстроек, вплоть до экономических и политических форм общественных взаимодействий. Такая терминологическая перенормировка необходима и оправдана, так как позволяет объяснить не только такие зарубежные явления как «китайское экономическое чудо», но и более-менее близкие случаи «советского культурного проекта» и «капиталистической катастрофы России 90-х».

Способ производства, агенты производственного влияния и прочие понятия (давно академические, а следовательно консервативные и даже ортодоксальные) имеют смысл в актуальной реальности (и актуализируются в постоянной динамике) только в случае, если мы имеем интеллектуальную волю и политическую смелость признать их несостоятельность в исключительно экономическом и связанным с экономикой качестве. Производство воли и власти как базис, то есть как явление культуры, порождает производство в частном и общегосударственном экономическом смысле, но данное производство уже относится к одной из надстроек (пускай даже существенно преобладающих в современном постиндустриальном обществе, но всё же порождаемых и движимых базисом – культурой).

И здесь в первую очередь возникает тот механизм, который и формирует культурные концепты, определяя мотивацию для каждого агента влияния в области экономических взаимоотношений – этот механизм есть речь/язык и как его следствие – языковая коммуникация. Языковая коммуникация составляет несомненное ядро «культуры» как символико-коммуникативной системы, а наиболее радикальными формами являются языки искусства, литература среди которых выделяется непосредственно фиксируемыми семантическими реалиями общего поля речи/языка. Речь/язык являются и материалом, и целью в глубоко семантической системе литературного делания, то есть являются основным объектом литературного творчества.

Пройдя путь от осмысления внутренней, личной воли индивида до наделения сообщества индивидов подобными же волевыми аксиомами, культура как проявленная в обществе воля породила и формирует по сей день речь/язык через художественное письмо как максимально выраженную форму лично-общественной воли. Именно по причине безволия многая-многая лауреатски-коммерческая книжная продукция есть лишь проявление деградации воли отдельных индивидов, которая неизбежно влечёт деградацию общества, потребляющего данные книжные продукты. Сам стилевой и тематический вектор подобной лауреатски-коммерческой книжной продукции указывает на его аутичность и замкнутость в личностных рефлексиях, которые не имеют никакого отношения к происходящим в обществе глубинным изменениям, а только консервируют некую «элитарность» как герметичное состояние кружковщины.

Здесь очень кстати приходится развитие метафоры гравитационного типа, а именно определение одного из свойств поля художественной литературы как способности производить для современной культуры «вескосные объекты» социо-духовного содержания – художественные произведения. Для создания таких объектов необходима воля – художественная, философская, интеллектуальная. Именно эта воля выражается в высшей форме социальной коммуникации – литературном речи/языке. Либо не отражается по причине отсутствия (если мы говорим о большей части лауреатских сочинений на потребу узкого кружка адептов не писателей-авторов, а искусственно раздутых медиа-идолов).

Воля как условие прогрессивного авторского содержания – это, кажется, серьёзный повод задуматься? Может быть в современной художественной литературе, по крайней мере в её базовом понимании как социальной коммуникации, происходит волевой процесс, а не безволие, тогда возникает закономерный вопрос – а где (в каких журналах и/или литсообществах) и в каких произведениях происходит данный волевой процесс применительно к современной художественной литературе?         

Именно верная постановка вопросов является сегодня главной задачей для всего литературного сообщества. Но надо признать тот факт, что большая часть бывших позднесоветских граждан продолжают проживать в своих иллюзорных и драматически надрывных мирках, одновременно с тем требуя каких-то там разоблачений или свержений чего-либо.

На самом деле, необходимо задавать правильные вопросы, а иначе способность к ответам начинает подменяться пустопорожней болтовнёй на бесчисленных интернет-ветках. Это, пожалуй, и есть сегодня основной морально-нравственный императив, от которого возможно не только оттолкнуться, но и сформировать на его основе более-менее значительные вескосные объекты – художественные произведения нашего времени.

Иван ОБРАЗЦОВ

---

От редакции: Вот о господах, забалтывающих смыслы прямых действий (как локусах и рассадниках безволия) и хотелось бы поговорить подробнее. Жаль, не названы имена экспертов и «монополистов истины» — у нас-то тут нет табу на персональную критику, «ЛР» всегда этим и славилась, открытостью дискуссии со всех сторон, включая даже случайные «выкрики из зала». К примеру, пишет студент филфака МГУ о Сёмине что-то поспешно-язвительное — тотчас отвечаем, кое-что разъясняем, оставляя за собой право критики того же персонажа куда более аргументированной в новоисторическом контексте.

Итак, если речь о таких экспертах, как Спицын, то всё в точности так. Эти жонглёры многое объясняющими понятиями (а с ним за компанию, конечно, Платошкин и Колпакиди, горячий сторонник зюгановского оппортунизма и шизофренического термина «ж*добандеровщина» в виду редкого «штамма» какого-то греческого антисемитизма), уловив тренд виртуализации марксистского дискурса середины «проклятых десятых» (ухода его в условный ютьюб с площадей), попытались «соответствовать». И формально они удовлетворяли вкусам ютьюб-марксистов, до определённых рубежных моментов — перевыборов Несменяемого 2018-го, ковида 2020-го, монархизации конституции 2021-го, нынешней войны. А вот с этих возвышенностей-то они и стали казаться пигмеями, точно такими же системными «оппозиционерами слова», какие водились в нулевых на площадях и морально доили там свой электорат, чтобы добиться повышения финансирования в Госдуре правящим кланом (силовигархией). Практика классовой борьбы и отношение к этой практике — всегда критерий теории, какой бы негодной и эклектичной она ни была.

Но это — что касается персон, с разным успехом натягивающих свой местами кастрированный марксизм на глобус. Тот же Спицын в споре с Романом Осиным — показал своё лицо скучного, предсказуемого лоялиста вполне, а последний казус с его «экспертным» участием в похабном антисоветском сериальчике Андрона Кончаловского, который у нас обличил Владимир Октябрёв, поставил жирную кляксу на его авторитете.

А вот что касается самой Теории, тут позвольте не согласиться! Базис и надстройка — не поплавок, способный терять серёдку в зависимости от «клёва» крупной буржуазии. Верно, расшатывание классовых позиций пролетариата в надстройке и привело в результате перестройки к смене базиса, однако это не значит, что с тех пор надстройка стала базисом — это какой-то крайней степени примитивности идеализм. Частный характер присвоения (а не распределения) результатов (коллективного по определению при капитализме) труда — вот объективный итог контрреволюции, и эта формация, стоящая ниже социализма на лестнице социального прогресса, не столь же шатка, сколь поплавок. Здесь иллюзии опасны: в узкой нашей теме литературного соучастия в реставрации капитализма, надо понимать, какой вязкости и тяжести субстанцию мы обсуждаем (в которой, как вы верно заметили в первой же публикации, невозможно не замазаться «успешному» литератору).

Триумф правящих воль

Как бы ни шутили, ни стебались над капитализмом по-постмодернистски Пелевин (изначально-то выстёбывавший конкретно рекламно-роликовое «поколение Пепси» в P-Generation, и, генерально — малоизвестный ещё читателю пиар как профессиональную деятельность) и Сорокин* (в «Сахарном Кремле» только), они его соратники и «амбасадоры» на книжном рынке, а вовсе не «освободители сознания» читателей. Такой умеренный стёб (либо же сорокинская персонификация в ком-то одном «плохого издания» капитализма) — не концентрирует читателя на противоречиях его для разлома в точке этих противоречий, а только приучает к статус-кво Системы. И вот в этом стартовом для нулевых годов и состояния книжного рынка контексте стоит вспомнить, какая и кем ещё была явлена воля?

Сторонником не просто реставрации всей и всяческой дореволюционности (а это в надстройке и происходило, лишь догоняя базисные перемены) был небезызвестный Борис Акунин*. Его «Фандорина» можно считать матрицей даже для «михалковщины», которая с «Сибирского цирюльника» следовала в том же позапрошлом направлении — к вожделенной монархии, — но к нулевым значительно отставала, и «Солнечный удар» со всеми антисоветскими «Пердстояниями» не изменили этих позиций.

Причём это ведь не просто шрифтов и стиля реставрация — это легитимизация, оправдание прошлым нынешнего социального регресса, «понимание» через «нашенское, традиционное» отношений частной собственности в их агрессивном бандитском новорусском издании. Ставший с недавних пор не просто эмигрантом в прыжский комфорт, а «изгнанником» и «врагом режыма» (успешно волокущего население российского участка СССР в позапрошлое, с характерными потерями не только численности, но и сознания), Акунин* как никто другой из писателей много сделал «морального» для капитализма в его постсоветской конкретике. То есть воля писателя была явлена в произведениях чётко — воля правящего класса, как ни крути. Её же он подтверждал/проявлял своими многотомными историческими изысканиями, где умудрился постебаться даже над народовольцами ссыльными — вот оно, ещё вчера жившее только в анекдотиках о Чапаеве и Ленине с Крупской, но ставшее мейнстримом!

Воля улиц в книгах новреалистов

В нынешние безвольные времена вспоминая прецеденты иных писаний, когда книги авторы пытались делать поступками, мы конечно не можем не помянуть «надежды миллениума» — новреалистов Прилепина, Шаргунова, Сенчина, Садулаева (позже перебежавшего в постмодернисты), вашего покорного и ещё ряд персонажей, чьи имена вспоминаются труднее. А это немало писателей и писательниц, кстати: Василина Орлова*, Денис Гуцко, Ирина Денежкина, Андрей Рудалёв, Анна Козлова*. Все они писали тогда вполне волевое и стали по сути стилистической (ещё не политической, конечно) антитезой волне постмодернистов-восьмидесятников, развернувшихся в 90-х.

Поскольку эти авторы в первой своей троице/квадриге были отчётливо, хоть и не всегда целенаправленно, антибуржуазны (либо сурово критичны к капдействительности вне политических категорий, как Сенчин в «Елтышевых») в нескольких книгах («Санькя», «Птичий грипп», «Поэма столицы»), о них заговорили как о могильщиках русского постмодернизма, который к концу нулевых не просто критически оправдывал капитализм, но даже помогал к нему веселее приспосабливаться офисной прослоечке, связанной с буржуазией её классовыми интересами. Конечно, Шаргунов и Прилепин (а уж особенно ваш непокорный) вещали от имени протестующих улиц, языком этих, в основном московских, улиц и последних уроженцев СССР, которые к началу нулевых уже чётко уяснили диспозицию: в существующей иерархии им места нет. Один кремлёвский политолог березовских времён назвал это по-братковски ясно «Поколением БНП» — «без нас поделили». А что было ответами на делёж такой — как прецеденты, как протосюжеты (для превращения в тексты)? Акции прямого действия — форма протеста, в коем партия, аббревиатура которой легко складывается из тех же трёх букв, безусловно преуспела, стала ньюсмейкером.

Что было в тех немногих книгах, некоторые из коих всё же прогарцевали по премиям и вызвали тотчас реплики награждающего класса? Воля к революции была (понимаемой весьма хаотично)!.. Но это был не недостаток, а достоинство книг, эта «необразованность», политическая неангажированность авторов и героев: некую бунтарскую атмосферу они нагнетали, которая успешно рассосалась за 2011-12 годы не без помощи либералов системных и несистемных. Кстати, Авен на правах кошелька одной из премий сперва грубо взъелся на Прилепина, потребовал научиться стирать и штопать свои носки перед тем как заикаться о революции, но по сути-то приглашал его этак за стол олигархов. За Захара ответил стишком Лимонов, а сам нацбол-писатель постепенно приблизился к занервничавшему от «Саньки» классу и слился с ним. Однако нам важно было зафиксировать: воля к власти имелась.

А потом, во второй половинке «проклятых десятых» вернулся постмодернизм и стал отвоёвывать утраченные позиции, снова лишь навёрстывая в надстройке растущие реакционные настроения — как итог поражения на Болотной. Попёрли в «чарты» буржуазно-премиальных шорт-листов всевозможные Елизаровы да Яхины* (одинаково ненавидящие СССР, просто с разных позиций: анархистской и либеральной). И это вновь было безволие, укрепляющее хаос масс и космос буржуев.

Д.Ч.

* признаны иноагентами в РФ