Автор: Галковский Дмитрий Евгеньевич окончил философский факультет МГУ. Его главная книга — «Бесконечный тупик». Книга публиковалась частями в толстых журналах на протяжении 1990-х. Книга заставляет вспомнить розановскую эссеистическую технику из «Опавших листьев». Ей Галковский придает упорядоченность: в «Бесконечном тупике» есть строгая математическая система — один афоризм, комментарий или маленький «опыт» ведет к следующему по специальной схеме через «гиперссылку». Например, в полустраничном эссе о Достоевском автор упоминает «Защиту Лужина» и «Зеркало русской революции» — значит, следующий маленький «опыт» или афоризм будет посвящен книге Набокова, а дальше — статье Ленина.
Размышления о русской литературе — центральные в «Бесконечном тупике», но есть лирическая тема — история Одинокова, альтер-эго автора. «Бесконечный тупик» встраивается в постмодернистскую линию русской прозы, берущую начало в двух филологических бессюжетных текстах с лирической линией — «Прогулках с Пушкиным» Абрама Терца (А.Д. Синявского) и «Пушкинском доме» А. Г. Битова.
С 1990-х Галковский публиковал рассказы. Под одной обложкой они впервые вышли в 2025 году — причем вместе с двенадцатью старыми рассказами было опубликовано четыре новых. Математичностью, присущей «Бесконечному тупику», отмечены и “Святочные рассказы”: каждый из них кроме названия имеет свой номер. Эти рассказы отличает “моралите”, поэтому они и называются «святочные» — прочитав каждый из них до конца, читатель может воскликнуть в духе Герцогини из “Алисы в стране чудес”: “мораль отсюда такова!” Кроме математичности и “моралите” сборник отмечен единством замысла.
Рассказ номер 18 «Девяносто и семь десятых» повествует об интеллигенте, депутате Думы, который живет «в азиатском мире субъективных представлений». Для него Россия начала века — отсталая страна со слабой армией, а угнетенный народ обладает добродетелями, которые должна раскрыть революция. Революция 1917 года сводит думца с этим освобожденным народом. Интеллигент-думец сидит в заключении в «королевских условиях». Он лежит на перине и читает свою любимую книгу — «Трех мушкетеров». Его охраняют матросы и солдаты, которые громко разговаривают перед его камерой. Бывший депутат делает им замечание, потому что их громкий разговор мешает ему читать. Матросы и солдаты входят к нему в камеру и жестоко линчуют его за этот упрек.
В рассказах Галковского есть оппозиция: русский писатель — интеллигент. Интеллигент живет «в азиатском мире субъективных представлений» и даже если он занимается творчеством, как «комичный недоумок дядя Митя» из рассказа номер 3, он терпит неудачу, ибо не может непредвзято взглянуть на себя и на мир вокруг. А ум «русского писателя», по Галковскому, воспринимает вещи «объективно». Оппозиция «интеллигент — русский писатель» представлена в рассказе 5.
Главный герой — Пеленин (его прототип — В. О. Пелевин) — популярный писатель, который получил известность благодаря насмешкам «над коллегами по цеху». Но закончив очередной «пасквиль», он понимает про себя: «зачем я смеюсь над Набоковым и Бродским, над этими сложными людьми с трагической судьбой, я не стою и мизинца их, я бездарность». Пеленина так поражает эта мысль, что он выбегает зимой на улицу в домашней одежде и бросается в сугроб. На следующий день писатель возвращается к рутинной работе. Но этот миг сомнения в себе он запомнит навсегда. Это единственный момент в его жизни, когда он ощутил себя русским писателем (то есть единственный раз, когда он взглянул на вещи объективно).
Тема «судеб интеллигенции» — важная, но не самая важная в сборнике. В древней ли Иудее происходит действие, или в параллельной вселенной — везде звучит идея, что масоны — это в своем роде «тяготеющий над царствами кумир». “Масонство” здесь надо понимать как платоновскую идею — это идеальный собирательный образ для всех видов тайных полиций, заговорщических организаций, определяющих судьбы миров во все времена и во всех пространствах — они незримые структуры, которые тайно воюют за влияние, и их подковерная борьба отражается в видимом мире войнами, кризисами, революциями. Многие рассказы представляют собой модуляцию этой темы.
Рассказ 1 описывает мир далекого будущего, в котором с помощью технологий удается услышать разговор Иисуса с Пилатом (через расшифровку мозга мумифицированной крысы, которая слышала этот разговор и которая чудом сохранилась с античных времен, законсервированная в бутылке с вином) — запись этого разговора ученые будущего прячут, чтобы не возбуждать население. Но через тысячу лет эту запись находят новые ученые, она повреждена — на ней лишь отрывки беседы, из которой следует, что евангельский сюжет — обман. Придуман он римлянами, Пилатом, видимо, как разводка рабов, чтобы они выполняли работу и не “бухтели” (вывод можно сделать такой, но в самом тексте никаких объяснений нет).
Следующий рассказ — о влиянии масонства на распад и трагедии России в 1910–1920-е годы. «Масонский перстень», который блестит на пальце одного злодея, отправившего бывшего гимназиста, а теперь эмигранта-разведчика на верную гибель, напоминает об истинном смысле совершаемых событий: революция — тонкая система провокаций, а не “самовольное” движение народных масс.
Краткий обзор масонской темы не будет полным без упоминания рассказа «Артур при дворе короля янки». Этот рассказ представляет собой вывернутый наизнанку роман Марка Твена — историю о появлении короля Артура в Нью-Йорке XXI века. Пользуясь средневековыми масонскими паролями, король Артур мгновенно восходит на вершину американского политического олимпа — он становится выше президента и занимает место тайного главы государства. Оказывается, что планета управляется человеком, умственный горизонт которого не простирается дальше средневековых представлений о мире.
В рассказе номер 19 Галковский диалектически приходит к выводу, что человек, тайно управляющий миром, — это не средневековый дикарь, а законченная посредственность. Этот рассказ посвящен «Третьему вторжению инопланетян» — третье после Уэллса и Стругацких. В нем нет треножников и летающих тарелок. Инопланетяне за несколько секунд вирусом распространяются по Земле, чтобы реализовать «масонскую программу» — низвести существующие демократии до уровня охлократий, в которых будут править необразованные реднеки (а за ними в свою очередь будут стоять — инопланетяне-”масоны”) — метафора реального политического устройства западных обществ и метафора русской революции. Этот инопланетный вирус, приведший государства землян к гибели— своего рода овеществленные Достоевские тряхины из сна Раскольникова, внушившие людям непомерную раскольничью гордыню.
Почему у Галковского тема заговора — главная? Основная причина, конечно, идеологическая, но важна и эстетическая — удерживать внимание с помощью недосказанности. У Галковского это целая россыпь намеков: “Зачем Пилат и Христос вступают в сговор?” “Зачем инопланетяне нападают на землю и почему именно таким образом?”. Читательская фантазия заполняет вакуум этих многочисленных пустот, которые вовсе не являются пустотами, если читать рассказы одновременно с публицистикой Галковского. Этот тип повествования Галковский заимствует у Стругацких.
Вот как пишет автор «Бесконечного тупика» об их прозе:
«Стругацкие же, в общем, филологически посредственные, обладают удивительной способностью вплетать в достаточно серое повествование паузы и умолчания. <…> Умолчание, пауза, увеличивает объём сказанного в разы. Читатель провоцируется на некоторое умственное усилие. Если писатель сделал паузу из-за неумелости — ненужное. Что раздражает. А если это мхатовская пауза профессионального актёра?»
Галковский тоже «не договаривает» из художественных соображений, но в отличие от Стругацких, за недомолвками которых часто стоит искреннее незнание (непонимание, что сказать), у Галковского все «лакуны» рассчитаны, они поддаются интерпретации единственно верным способом. Все рассказы из святочного сборника прямо или косвенно связаны с темой русской революции. Рассказ 3 о 1990-х годах и «комичном недоумке дяде Мите» — про то, как в условиях новой революции ценности интеллигента (как и Розанова, главного героя рассказа 13 «Девятнадцатый век») становятся не востребованы и объявляются ценностями «лоха», а востребованы ценности бандита и коммерсанта.
Инопланетный вирус из 19 рассказа, который проник в мозг всем землянам, после чего они совершили ряд революций и установили повсюду охлократию — это трихины, о которых пророчествовал Достоевский и которые действительно овладели умами русской интеллигенции накануне 1917 года и привели и ее саму, и ее государство к гибели и превращению меритократической царской системы с табелью о рангах в раннебольшевистскую власть худших, где вчерашние уголовники стали начальниками полицейских околотков*.
«Король Артур» — метафора американского общества. В этом рассказе «простая нью-йоркская старуха» слышит от гостя из прошлого, короля Артура, стандартный для средневековья вопрос: «Где мне найти ж*да-менялу?». Она тут же вызывает полицию, потому что «Америка — страна без расизма», «“Ж*д” это оскорбительная кличка, как “ниггер”. Надо называть — “евреи”, а ещё лучше — “американцы иудейского вероисповедания”». Но как только король Артур попадает в мир американского истеблишмента, он видит, что там евреев не любят, и это еще не самое худшее. Антирасистский, политкорректный дискурс существует, чтобы обманывать «простых людей», а настоящие партийные бонзы и заокеанские воротилы говорят без обиняков: «и в желтых окнах засмеются, что этих нищих провели».
Американское (западное) правительство делает со своим народом то же самое, что было сделано с русскими в 1917 и 1991 годах — рисует кисельные берега политкорректного общества с равенством и прозрачной системой управления, а само, мягко говоря, не соблюдает этих моральных принципов на экспорт, ибо состоит из тайных иерархических орденов масонов со средневековыми порядками (следует понимать как метафору). Уход в фантастику показывает, что так «работают» не только английские и американские масоны против своего народа и против России (святочный рассказ 2), но и римляне против рабского населения (рассказ 1: христианство — проект Пилата, чтобы внушить рабам метафизические преимущества рабского состояния и тем самым не позволить им из него выйти), пришельцы против землян (рассказ 19), инопланетные расы друг против друга (рассказ 4 «Невольный перевод с английского»).
Разлагать противника с помощью идеологического влияния, заключающегося в создании «великой утопии», для которой «сейчас надо немного потерпеть», предать своих, низвергнуть свое государство, и «рай на земле» тут же наступит — это, по мнению Галковского, такой же непреложный государственный внешнеполитический закон, действующий во все времена и во всех концах вселенной, как любой закон физики.
Павел ВИНОГРАДОВ, студент магистратуры филологического факультета МГУ, закончил бакалавриат исторического факультета МГУ, сотрудник АПО (Ассоциация победителей олимпиад)
От редакции: * полицейских околотков, говорите? начальниками? прямо самые-самые худшие, уголовники даже? С козырей зашли!
А скажите, уважаемый бакалавр, ведь не просто полицейские (каковыми, обратно, стали милицейские не так давно — в 2010-м, при власти некоего Медведева), но даже целые полицейские околотки — так и остались в наипроклятейшем 1917-м, когда герой русской нации Краснов наступал вместе с Корниловым на Петроград, чтобы перевешать там весь Совет народных депутатов? Прямо же так и назывались после революции отделения — «околотки»?
Пятёрочку вам в зачётку, Павел! Да станет хотя бы в магистратуре известно вам, морализирующему на кислых щах с беляцких позиций о большевиках как власти худших, что рабочая милиция, как альтернатива сброшенным вместе с престолом жандармам и полицаям, — появилась уже в феврале 1917-го, после Февральской революции, соответственно. Её в школе когда-то проходили, но видимо не в вашей.
Да-да, насквозь пропитанное дурной славой притеснения прогрессивной интеллигенции, название «полиция» — пало первой «жертвой тоталитаризма», «власти худших». Знаете же, в чём разница этих понятий — полиция и милиция? Милиция — это горизонтально, демократически избранная дружина для охраны трудящихся от криминала и всевозможной контры (фильм «Рождённая революцией» посмотрите хотя бы! о «худших», о милиции и ЧК). Полиция назначается «сверху» — охраняет она господ от трудящихся, чтобы господа господами оставались. «Профессионалы» — как охарактеризовал полицаев Медведев, когда ещё выступал в амплуа либерала из «питерской» бригады.
Кстати, милицейский свисток — и вовсе изобретение времён Первой русской революции 1905 года, при царизме было дело. Таков был сигнал рабочих дружин, когда на Охотном ряду собирался очередной погромный марш (с топорами за пазухой хаживали охотнорядцы-мясники), сознательные пролетарии разгоняли этих мракобесов, причём разгоняли вооружённо, но стараясь обходиться без жертв (лишь демонстрируя револьверы реакционерам). Иногда стычка рабочих и озверевших, вооружённых не только топорами, но и иконами антисемитствующих торгашей проходила прямо под окнами здания нынешней мэрии на Тверской (см. «Москва и москвичи» Гиляровского, а так же «Москва в огне» Бляхина).
Говорят, эсэры и анархисты без помощи большевиков расправлялись в феврале 1917-го нещадно со своими вчерашними притеснителями, шпиками, филёрами, хорошо знакомыми в лицо — на эту тему даже смешную картинку, реконструирующую именно беляцкое видение «надругательств и расправ над исконно-русской государственною властью», нарисовали (см. иллюстрацию сверху). Так что ни околотков, ни полицейских, ни тем более милиционеров-уголовников не было в 1917-м после того как полицаи вместе с казаками убивали восставших рабочих на улицах Петрограда — всё у вас мимо. Те, кого вы вслепую пытаетесь замазать чёрным (белым!) — были не уголовниками, а «политическими» — этой разницы вам, видимо, тоже не объясняли.
Да, Галковский — он такое понимание культивирует. Антисемитизм далеко от антикоммунизма не ходит. Однако разъясните мне одну странную аналогию — вот у вас и Галковского «русских умучили» одновременно в 1917-м и 1991-м. А напомните, пожалуйста, какое-такое государство (и кем — не русским ли Ельциным?) было разрушено в 1991-м? Не то ли, которое построили на руинах тюрьмы народов и раздолья околоточных построили те самые «худшие» — посмевшие восстать против господ работяги и крестьяне? Вы, кстати, если так любите военного преступника Краснова, казнённого в Бутырке за истребление советских соплеменников под свастикой в его казачьей эсэсовской сотне — наверное, и покровителей его германских понимаете? Ну, как вообще насчёт словосочетания «большевистишэ швайнэ»? Может, так в будущем и писать в рецензиях? Галковскому, как минимум, понравится.
И последний вопрос: в 1991-м ведь плохо сделали некие инородные злые силы только и исключительно русским? Остальные республики и народы СССР только выиграли от его разрушения русским запойным алкашом Ельциным с рядом подельников после августовской контрревлюции, в декабре?
Так вот: это всё не вообще поправочки исторические, фактические. Это как раз о мифологизированности ваших собственных представлений — типично для постсоветского мозаичного сознания.
Д.Ч.
