Д.Чёрный: Война разрядила молекулы взаимопонимания

Говорят, хороший художественный текст должен «отлежаться». Не согласен категорически (ибо в этом лежбище он часто подвергается доработке, то есть находится опять в рабочем состоянии), однако готов эту же формулу признать в случае интервью. Особенно если это твоя собственная прямая речь, прозвучавшая в диалоге — хочется, словно к затвердевающему медленно материалу, не прикасаться даже слухом к тому, что наговорил. Потому что захочется сказать как-то иначе, точнее, и т.д. — «исправиться». А это не нужно, поскольку сказано, услышано именно так, как прозвучало — там и тогда. И только время лечит желание «переговорить».

Тринадцатого октября минувшего года имела место интереснейшая, как по мне, беседа в Молодёжном парламенте Москвы — со мною, многогрешным, увешанным всеми нажитыми за полвека функциональными (что только и оправдывает) статусами. Поскольку итог этой беседы остался у меня в виде аудиофайла и фотографий, уже внутри иного сезона я отваживаюсь оное всё и опубликовать. Ранее был резон делиться такими файлами с другими площадками, но поскольку и беседа эта была по сути учебной (для всех), и «век живи — век учись», я публикую её здесь на правах вписанной в свой хронотоп и немного ретро-аналитической устной, живой речи. Да и кто другой стал бы расшифровывать? Имён задающих вопросы (в отличие от лиц) не даю, всё идёт просто по порядку.

Д.Ч.

— Дмитрий, вы учились изначально на психолога. Как ваше высшее образование помогло в дальнейшей профессии, в журналистике?

— В каком-то смысле переход в журналистику — был шагом к более универсальным решениям проблем, которыми в индивидуальном порядке занимается психолог. А образование сулило кабинетную работу психологом-консультантом. Собственно, им я и проработал с 1998-го по 2001-й в родной 91-й школе, честно, как велел мне ректор Виталий Рубцов, выпуская из нашего вуза. Просто МГППУ (тогда — в конце было «И», ещё не университет) считался московским вузом, мы получали «лужковскую» стипендию выше чем в МГУ, и вроде как вуз наш готовил кадры для образовательных учреждений (как они стали называться тогда) столицы. Но никакими документами это не закреплялось, кстати, на доброй воле выпускников держалось…

Из школы я сбежал — на улицы, на митинги, такая была уже повестка нового 21-го века, отражено в поэме «Дом», самой первой. Так что вкратце, тут есть разрешение противоречия: психолог помогает решать рациональным путём проблемы индивидуумов, малых коллективов, журналист — старается решать тем же рациональным путём вербализации проблемы коллективов больших, целых классов, но если не решает, то по крайней мере пишет о болезнях общества, фиксирует их в анамнезе, по-нашему — в «психологической карте»…

— Кем вы себя всё-таки больше воспринимаете — журналистом, писателем или музыкантом?

— Проранжировать (как говорят психологи), то есть выдать ранг, уровень каждой ипостаси — сложно. Наверное, там нет границ, одно непременно переходит в другое, но есть в определённом состоянии общества и самого меня — наиболее понятное и заметное… Причём в разные периоды, десятилетия (а мы говорим уже в таких масштабах) — разное.

Первой была, как ни странно, рок-музыка — начал публично дёргать струны в 1991-м году, в школьной группе «Отход». Потом, во второй половине 90-х была поэзия, потом, с начала нулевых — журналистика. А потом, к серёдке нулевых оформляясь в первую большую книгу, была проза. Эта ипостась, эта даже идентичность — прозаик, писатель, — для меня как-то устойчивее, поскольку отражает то, чем я чаще прочего занимаюсь ночами («гусары, молчать!»).

Если же зайти с другой стороны, по частоте упоминаний в Сети судить — тут всё будет иначе, причём местами анекдотично. Год назад мне звонили из команды Малахова, долго расспрашивали, я ли автор песен из группы «Эшелон», зазывали на телепередачу. Когда стали задавать вопросы про песню «Мурка», выяснилось, что они нарыли информацию о другой группе — тёзке, начавшей раньше нашей петь категорически другие песни — блатные, лагерные. Только там «Эшелон зэков» по смыслу — такое…

— А что из двух деятельностей вам самому больше нравится — журналистика или рок?

— Ну, конечно, рок-музыка. Хотя, и в публицистике конкретно моей всегда присутствует художественное обобщение, новаторское неожиданное (для меня самого) слово, просто это всё там растворено во многих рутинных моментах. И это, кстати, хлеб — поскольку с начала нынешнего века именно эта деятельность с переменным успехом кормит…

А рок-музыка — это очень ёмкая форма для художественного слова. И более ответственная форма — поскольку тут уже не количество читателей/комментариев будет мерилом взаимопонимания. А те, например, школьники, что под акустическую гитару, сами подобрав, исполнят твою песню спустя много лет или, наоборот, в ближайшее время, если она настолько актуальна. Рок — это синтез, он проявляет, подчёркивает, иногда перенаправляет и развивает всё ритмическое в тексте, тут работа идёт над каждым словом и тактом, как над ковром (самолётом)…

— Не рассматривали вы рок-ипостась и работу публициста с точки зрения изначально психологически-профессиональной: как конфликт внутреннего ребёнка и взрослого?

— Тут вы почти в «яблочко»: у меня была так и не дописанная диссертация (хотя аспирантуру МГППУ я закончил, причём научруком моим был сам Борис Даниилович Эльконин) «Кризис письменной речи в подростковом возрасте» с очень глубоким заходом анализа внутренней речи и письменной, взаимного влияния этих высших психических функций в пубертате. И в каком-то, наверное и мне до конца не ясном смысле, бегство в журналистику и политику из кабинета школьного психолога (вместо того, чтоб дописывать «диссер» там) — было продлением вышеупомянутого кризиса в возрасте далеко уже не подростковом, а может быть — бегством из теории в практику, обретением голоса.

Думаю, тут уместно процитировать уже однажды здесь процитированного Джима Моррисона, его длинную и казавшуюся пьяной речугу, прозвучавшую на альбоме In concert, если не ошибаюсь: I guess most bullshit — it’s myself, but I wanna have my kicks before the all shithouse crumbles and becomes falling down… all right, all right! Перевожу, как понимал это в 1992-м, слушая кассетный альбом этот, переписанный: «Понимая, насколько я несовершенен, я всё же хочу пытаться выразить себя, пока всё вокруг не провалится в чертям собачьим». Если журналистика — взрослое, а рок это — детское, что ж, это наверное и тот внутренний ребёнок, торжествующий в творчестве, о котором Егор Летов говорил, которого сам берёг, чтоб не вытеснило его «позорное благоразумие» (а это уже Маяковский).

— Расскажите, пожалуйста, о самом смешном случае в журналистской работе. И что бы вы посоветовали начинающим журналистам в связи с ним?

— Собственно, случай подробно описан во второй части «Поэмы столицы» — это интервью Василия Ланового «Независимому обозрению» 2002-го года, которого я не брал, которое я был вынужден выдумать, поскольку он его давать упорно не хотел. Но написал я выдуманный диалог настолько убедительно и исходя из его собственных высказываний, что «интервью» разлетелось в несколько изданий цитатами — на Правду.ру, например. В частности фраза «нельзя быть патриотом какой-то отдельной части истории отечества»…

В силу того, что я знал его со младшей школы, учился с Серёгой Лановым, ныне покойным, в одном классе и даже на даче у них бывал неоднократно, я понадеялся на лёгкий доступ. Подкараулил его весной в Щукинском училище после зачёта сначала — но он испуганно, спеша, посоветовал читать его книги, мол, всё патриотическое уже сказано там… Купил книгу «Летят за днями дни», подготовился! Поехал во Внуково, пытался на даче подкараулить — опять неудача. После этих погонь — сел и поработал я в редакции как публицист-драматург. Вышло только на бумаге (сайт nob.ru утрачен), но где-то у меня хранится на даче тот номер. Посоветовать могу на данном развесёлом опыте — так обстоятельно готовиться к интервью, чтоб заранее прогнозировать ответы. Настолько точно, что можно и самому сказать чужим голосом (шутка — это было задолго до появления пранкеров и, в частности, Вована и Лексуса).

— С какими трудностями сталкивалась ваша группа «Эшелон» — может быть, политическими?

— Да с трудностей всё и начиналось, если чтить хронологию, с 2001-го, когда мы выступили в День комсомола в кинотеатре «Баку». Зюганов был счастлив и хлопал в третьем ряду, а сидевший подальше ветеран Великой отечественной, разведчик и поэт Николай Кузнецов после концерта едва не отколотил нас за неожиданно для него громкий звук, которым мы не доносим наши истины до слушателей, а отупляем, мол.

Но не только с внешними трудностями сталкивались мы, конечно. Внутренние сложности куда опаснее внешних! Например, когда наш первый вокалист, Иван Баранов начал прогуливать крупные выступления — концерт завершающий марш «Антикапитализм-2005» на Славянской площади… Это, первое и второе, легло в сюжет третьего романа моего «Времявспять», кстати.

Были просто отменённые концерты, когда внезапные «проверки помещений» заканчивались закрытиями рок-клубов — так было на Арбате в клубе «7», где намечался «Первомай-драйв» 2009 года, там должны были играть группы Московской рок-коммуны, включая «Эшелон». Но мы быстро сориентировались и перенесли выступление в штаб Левого фронта на улице Медведева (в Старопименовском переулке по-нынешнему) — вышла боевая полуакустика «Анклава», Алексея Кольчугина («Разнузданные Волей«) и наша. Есть вполне атмосферная видеозапись, не совсем точно подписанная (когда двое играют — это уже группа)…

— В 2018 году вы были уволены из «ЛР», поскольку не сошлись во взглядах с главредом на «афганцев» и «чеченцев» — соответственно, участников двух войн, ставших кое-где местоблюстителями-коррупционерами, как вы тогда выразились в статье, что была поводом для увольнения. Но в СМИ пишут, что вы в газете постоянно поддерживали сполохи гражданской войны, критиковали идеологически неугодные вам памятники, а ещё являлись другом одного нынешнего иноагента Ильи Пономарёва*. Как прокомментируете эти пассажи?

— Вот это шикарный вопрос, спасибо! А то как-то уже заскучали, ушли в тавтологии. Только это не «СМИ пишут», это пишет альтернативно одарённый, пожизненный, каковым сам себя назначил, главред «альтернативного» сайта, который он после увольнения его с должности Союзом писателей в 2021-м оставил себе и ведёт теперь на правах блогера… Сайт его мелкобуквенный, со слепым «винтажным» дизайном а ля ЖЖ, незаконно носит наше имя, с идиотской отличительной приставкой «интернет-портал», чтоб Роскомнадзор не придрался (а там у меня выясняли, что это за недоразумение с регистрацией электронного СМИ).

Про 2018-й всё верно, тут добавить нечего — причём пикантность тому увольнению моему придавало даже не его собственное мнение (какового и не было), а беспокойство главреда, что подумают «наверху» — в Союзе писателей, где чтили тогда, как он опасался, всех воинов, и «чеченцев», и «афганцев», даже самых среди них поганцев (стопроцентных коррупционеров). Панически-истерический, характерный для блогера-стукача перескок на Пономарёва* — смешной, поскольку никак не связан ни с «афганцами», ни с «чеченцами», ни с «ЛР», а просто побольше наябедничать хочется, «заложить».

Что ж, в том экземпляре «Поэмы столицы», что я дарил году в 2011-м редакции, и который наверное у него остался — действительно есть эпизод моей работы в аппарате Молодёжного левого фронта. 2004-й год, когда мы совершали агитпоездку по весенней центральной России, пробуждая к первомайским митингам все наличные оппозиционные силы. Илья* там — один из эпизодических героев, в экипаже «Тойоты-гну», ведёт которую в основном её хозяин — сейчас уже бывший политзэк Леонидас (так в книге) Развозжаев. Если поездка в Ярославль, Иваново, Горький, Саранск, Пензу и Рязань апреля 2004-го года как-то конспирологически связывается в этом больном умишке с нынешней войной и нынешним статусом того эпизодического героя (с коим я года с 2013 примерно не общался) — дадим простор такому чёрному пиару, это даже интересно!.. В психологии, в клинической беседе есть метод свободных ассоциаций — он хорошо выявляет патологии.

— На ваш взгляд действующего рокера, насколько доходчив, понятен сейчас, насколько востребован рок молодёжью? Обретёт ли рок второе дыхание в России, говоря конкретнее?

— Лучший вопрос вечера! По актуальности лучший — потому что перед тем как углубиться в студию, в работу над новым альбомом «Эшелона», сам об этом думаю… Не берусь сосчитать, какое дыхание должен обрести рок — не настолько экспертом считаю себя, не Сергей Гурьев я, — однако на фоне отмечаемых группами первого поколения юбилеев, это будет немалое число. На афишах гордо красуются числа — 35, даже 45… Что же дальше? Сколько лет их слушателям, прибавляется ли, омолаживается ли аудитория, насколько актуальны песни?

Нам самим, «Эшелону» в будущем году — четверть века треснет. Однако, не впадая в эйджизм и подведение чисто цифровых итогов, я уверен, что рок ещё своё слово скажет — надеюсь, и группы МРК к тому моменту не забудут рок-языка, благо никогда ему не изменяли с рэпом или чем-то иным. А язык рока сейчас понимают хорошо — в этом плане я оптимист. Для усиления взаимопонимания, конечно, должна иначе выстроиться общественная ситуация, должен усилиться спрос, грубо-рыночно говоря, на актуальное песенное обобщение происходящего со всеми. В общем, тут важна готовность категорий с обеих сторон, говоря на языке гештальт-психологии.

— Учитывая все ваши литературные регалии, за последние пять лет кто из современных писателей вас разочаровал сильнее прочих, не смотря на кассовый успех?

— Недавно как раз с постоянным автором «ЛР» питерским поэтом Сантери Матяшем обсуждали последний роман Проханова «Лемнер» — но он обсуждал прочитанное, а я — прежнее, начиная с «Господина Гексогена». Тут слава и скандал бегут впереди «Лемнера», предстоит прочесть оный текст, однако не думаю что он будет разочарованием для меня, пусть это и постмодернистское чтиво. Если же выстраивать рейтинг разочарований пятилетки, а то и десятилетия — первым будет Прилепин, не справившийся с миссией форварда нового реализма, оступившийся в постмодернизм («Чёрная обезьяна»), не удержавший большую форму (разворот с критикой исторических ляпов в «Обители» был опубликован в «ЛР» в пору моего редакторства там), ушедший в мелкотемный публицизм и политконъюнктуру.

Вторым окажется Шаргунов, чья лучшая и потому переиздаваемая проза осталась вся в боевых нулевых, а времена дальнейшие как-то притупили желание писать о них так же остро. Его «1993» при экранизации Велединским обнаружил поразительную сюжетную пластичность и политическую беззубость — роман об одном из ярчайших событий новейшей истории снижен экранизацией до бытовой заурядицы. Но даже при таком «даунсайзинге» вкрались (возможно, от невнимания к Истории) исторические ляпы. Как у Прилепина в 1929-м, в «Обители» — шампунь (ещё не изобретённый Шварцкопфом), тут — нацбольская майка в 1993-м, хотя партия появилась в 1994-м, как реакция на Чёрный Октябрь во многом. А Серёжа вообще-то в «бункере» этой партии на Фрунзенской бывал, историю партии вроде бы знал…

Третий тут — Елизаров. Однако разочароваться можно лишь в том, от кого ждал многого. Потому моё мнение — пассивно-фоновое явление. Но тут, напротив, был изначально постмодернист, нисколько не привлекательный криминализацией ещё не тронутых интеллигенцией тем — а потом он «написал в реализме», как сам описывал намерения, два толстых романа с однословными как прежде названиями, которые оказались куда хуже его изначального, всё же более оригинального, антибуржуазного иногда приплясывания во втором эшелоне русского постмодернизма — франшиза «Механического апельсина» в «Мультиках», оказывается, была ещё ничего…

Вообще, расставание с революционными (анархическими, оппозиционно-патриотическими) идеалами юности — никому из них не пошло во благо, ничего в виде книг хорошего не породило. Исторический шанс выстроить баррикады вместе с поколением, голосами которого пытались быть, упущен в 2012-м — потому стали шансонье. В широком смысле — кто на телеэкране, кто — в кабаке. Да и стебаться по-постмодернистски или же ретроспективно-реалистически уже не над чем — повестка ушла. Война разрядила молекулы взаимопонимания, сделала дефицитным «литературное вещество», и вообще понизила индекс доверия, даже вне литературы.

Резюмирую: мои разочарования десятых годов нравятся мне больше, они куда значительнее разочарований двадцатых.

— Ваши собственные творческие планы: каких книг и когда ждать?

— Летом завершил работу над бесконечной по первоначальному замыслу «Поэмой Столицы», первые две части которой побывали в лонглисте «Нацбеста» в 2008-м. Начал сватать издательствам полную версию. Получил первый отказ в мелком и новом для меня издательстве — причём каждый раз пеняют на авангардность, неформатность — «мы не видим вашей книги в нашей серии»… Да понятно, что двухтомник (а теперь она — такая, четырёхчастная) априори в серию не влезет. Так это привычно и забавно, книга-Гуливер в стране лилипутов…

Вот когда сватал «Верность и ревность» Левенталю в 2011-м — знаете, что он ответил? «Слишком сложно, авангардно». И вскоре я увидел его «Машу Регину», я же её и отрецензировал в «ЛР». Ну, вот не ему бы меня упрекать в авангардности… Впрочем, это уже лежащая за пределами писательских компетенций рутина, прорвёмся!..

Так что точно указать, когда и где выйдет этот, без преувеличений, труд двух десятилетий — сказать вам не могу пока. У текста и структура теперь сложная — в духе «Игры в классики», но даже поинтереснее. На выпуск такого нечастого произведения может отважиться только понимающий его исторический охват и премиальный потенциал издатель. Таких нынче мало, я лично знаю не более двух, и второй — резервный мой вариант, эпизодический герой 2-й части романа.

Помимо этого, главного для меня итога 2025 года, есть уже и новая малая проза — начатый в феврале 2022-го дневник, рассказы… Кое-что выйдет в Сети порознь, но в итоге хочу собрать в небольшую книгу, издать принципиально в мягкой обложке, чтоб читать было удобно в общественном транспорте. Чтоб меньше пафоса.

*физическое лицо, выполняющее функции иноагента, внесён в реестр террористов и экстремистов Росфинмониторинга