Вопрос о том, способна ли литература менять человека к лучшему, звучит как нота, взятая чуть не в лад, и оттого особенно тревожит слух. Он висит в воздухе, словно пауза между двумя строфами, и хочется не отвечать на него прямо, а прислушаться к разным голосам эпохи пусть они спорят между собой, а мы постоим в полутени и посмотрим, как из этого спора рождается смысл.
Есть голос строгий, почти аскетический голос выдающегося советского филолога и фольклориста Владимира Проппа, чьи фундаментальные труды раскрыли миру скрытые коды и законы построения сказочных сюжетов. В его дневниковой записи 1967 года слышится усталость от обещаний, которые искусство не вправе давать: «Литература никогда не имеет ни малейшего влияния на жизнь…».
В этих словах нет высокомерия, а есть бережное отношение к самой природе искусства. Пропп словно защищает литературу от превращения её в инструмент, в рычаг, которым можно повернуть колесо истории: ни «Ревизор» не искоренил взяточничества, ни публицистика Толстого не остановила казней. Для него ценность литературы в самом совершенстве формы, в той гармонии, которая облагораживает не приказом, а прикосновением. Чем сильнее поучение, тем слабее искусство, замечает он, будто напоминая, что великая книга не учит, а показывает мир так, что он начинает звучать внутри читателя, как музыка, которую нельзя спутать ни с чем. Но стоит только прислушаться, и из глубины XIX века доносится иная интонация требовательная, горячая, полная острой ответственности перед временем.
Это голоса Белинского, Добролюбова, Чернышевского. Они не хотят, чтобы литература оставалась в башне из слоновой кости. Для них она трибуна, молот, школа жизни. Белинский видел в ней средоточие всей умственной и поэтической жизни народа, способ преодолеть разъединённость людей и научить их видеть человеческое друг в друге. Добролюбов брал художественное произведение как зеркало, в котором отражается боль общества, и через него стремился вывести читателя к переменам. Чернышевский же прямо заявлял, что искусство не может быть нейтральным: оно неизбежно служит идее, воспитывает нового человека, формирует убеждения и поступки.
Между этими полюсами звучат голоса великих писателей прошлых веков, каждый из которых по-своему искал ответ на этот вопрос. Чехов, например, подходил к этому деликатно, без громких деклараций. В письме к Суворину он чётко разделил два дела: решение вопроса и его правильную постановку, считая именно второе обязанностью художника. Литература для него не диктует мораль, но создаёт пространство, где человек может сам стать чуть лучше, просто научившись видеть глуже. Из этой же глубины вырастает вера Достоевского в то, что слово способно пробуждать совесть. Для него литература оставалась единственным заменителем непрожитого нами опыта: она заставляла читателя мучиться, сопереживать, проходить вместе с героями через нравственные кризисы, действуя как потрясение, заставляющее сердце биться иначе.
Совсем с другой стороны этот мост между душами возводил Лев Толстой. В трактате «Что такое искусство?» он определил творчество как передачу испытанного чувства, которым автор заражает других людей. Главная задача такого заражения для него была сугубо нравственной, объединять людей, помогать им различать добро и зло. Эту жажду правды разделял и Пушкин. Не формулируя позицию в виде трактатов, он всей своей практикой выступал против искусственного назидания.
Пушкин показывал человека без прикрас, с его слабостями и величием, с противоречиями, которые не укладываются в простые формулы. Его воспитательная сила скрывалась в пробуждении способности к самостоятельному суждению.
Шекспир действовал ещё шире, давая читателю возможность прожить множество чужих жизней. Его герои — не образцы для подражания, а живые люди, в которых борются высокое и низкое. Он не выносил окончательных приговоров, но показывал, как ошибка разрастается в трагедию, сталкивая нас с самыми острыми вопросами о власти, любви, предательстве и справедливости. А теперь в этот хор вплетаются голоса авторов двадцатого столетия, и дискуссия обретает совершенно иную высоту.
Взгляд поэзии на силу слова оказывается тоньше и парадоксальнее. Например, Андрей Вознесенский, остро чувствовавший сложный ритм своего века, верил в спасительную, почти сакральную силу поэтического слова. Для него подлинное искусство не занимается прямолинейным нравоучением, но защищает саму суть человечности в эпоху жесткого прогресса, ведь «все прогрессы реакционны, если рушится человек».
Стихи у Вознесенского становятся щитом, способным уберечь душу от бесчувствия. Белла Ахмадулина переводит этот диалог в плоскость абсолютного сострадания и внутреннего родства. Ее лирическое кредо строится на том, что слово призвано не поучать, а «объединять всех людей с людьми», возвращая миру утраченное милосердие. Поэзия для нее — это способ расслышать чужую боль, согреть человека в холодном мире и подарить ему надежду на духовное исцеление. Высокий нравственный смысл литературы Ахмадулина видела в самом акте глубокой, почти болезненной чуткости к бытию.
Иосиф Бродский в своей знаменитой Нобелевской лекции провозглашает еще более радикальный антропологический закон: эстетика мать этики. По Бродскому, книга делает человека лучше не потому, что учит правильному поведению, а потому, что превращает его из социального животного в уникальную личность, в лицо частное. Чем богаче эстетический опыт читателя, тем тоньше его нравственный слух, ведь понятия «хорошо» и «плохо» предваряют категории добра и зла. Литература для него — это надежная моральная страховка против массового безумия и пошлости.
И наконец, Виктор Пелевин занимает подчеркнуто обособленную позицию, полностью отрицая прямую воспитательную функцию слова. В интервью он заявлял, что не считает своей задачей воспитание читателя, иронично делегируя эту обязанность телевидению и прокуратуре. Для него писатель скорее стенограф или садовник, развивающий текст по его собственным законам. В романах вроде «Чапаев и Пустота» или «Generation П» автор деконструирует идеологии и культурные коды, не предлагая альтернативную догму. Его задача спровоцировать рефлексию и показать механизмы, управляющие сознанием. Влияние здесь работает через дискомфорт, иронию и разрушение привычных истин.
Из столкновения всех этих эпох рождается удивительный спектр взглядов: от спасительного щита Вознесенского и милосердного единения Ахмадулиной через эстетическую автономию личности Бродского до сознательной деконструкции и провокации Пелевина. Так литература действует не как приказ, а как приглашение к внутреннему выбору. Она не диктеут, а помогает человеку самому прийти к важному для него выводу порой мучительно, через сопротивление, через сомнение. Она не обещает совершенства, но открывает путь к нему через труд понимания, через усилие сопереживания, через мужество смотреть на мир без самообмана. И, быть может, в этом и есть её главный дар: не переделать мир одним ударом, а сделать человека чуть более чутким, чуть более внимательным к тому, что происходит вокруг и внутри него. Как звук, который долго держится в воздухе после того, как замолкла струна.
Ольга Артемьевна АРТЕМЬЕВА
(Лилия Гауди)
От редакции: В ходе размышлений, конечно же, прорисовываются эпохи, из которых вещали поэты и писатели. Хоть на них, на временах, намеренно не ставится акцент (таков жанр эссе), а ответ-то на поставленный заголовком вопрос формулируется в категориях эпох — вневременным этот ответ никак не может быть. И пример Пелевина почти «отвечает» ранее вставшим безусловным утвердительным нарративом (да, литература не только человека, но и общество обязана делать лучше — причём зачастую взрывным, революционным путём) публицистам-ревдемократам — если б такую общественно-диагностическую гадость как «Чапаев и Пустота» им предъявили как «человеческий документ Постэпохи», и Белинский, и Добролюбов, и Чернышевский невеликого мнения о наших временах были бы.
Причём о так (трусливо — речь-то о капитализме) называемых девяностых, в которых происходила переоценка ценностей, зафиксированная жидким этим «романом» (сборником «буддийских» братковатых выдумок-анекдотцев в форме романа), революционным демократам мало что было бы интересно — «ломать не строить». А вот правдивый героический образ Василия Чапаева, отразивший эпоху революции и яркого в характерах современников этапа классовой борьбы, когда ремесленная шпана вроде Пелевина сидела по штабам беляков — заинтересовал бы (значит, и их писания привели к чему-то исторически следующему, общественно-высшему!). Заинтересовал бы как изначальная фреска раннего соцреалиста Дмитрия Фурманова, поверх которой потом неблагодарный за ликбез-всеобуч потомок пошло намалевал в целях деконструкции (дегероизации!) нечто в стиле поп-арт. «А шоп поржать чиста»…
Хотя, как мы-то помним, кинообраз Чапаева в исполнении Бабочкина — легко переживал фабулу изначальной судьбы Чапаева, ради агитационных целей его «воскрешали» в 1940-х, он переплывал ту самую «Лету» обратно, беляцкие пули его не брали… Но это не поп-арт, это высокое искусство агитации (в целях сохранения завоеваний той самой, Чапаева породившей революции) историческими образами, против которого пелевинский постмодернизм — ну, так, невнятные анекдотики в школьном туалете.
Мне скажут — в этом-то и провокация автора. Лучше о таком молчать, как велел Мишель Фуко. Верно недавно писал Роман Богословский, что любое критическое суждение о постмодернизме Пелевина (а это именно русский постмодернизм, что я утверждал и двадцать лет назад, критического отношения к этому направлению он не воплотил нигде) — это пляски под его дудку. А вот и нет. Умный умного боится. Думаю, что в ряду приведённых Ольгой великих писателей-реалистов он — случайность, потому и ставлю коммерческую, вздутую ещё небезызвестным Григорьевым в «Вагриусе», выскочку на место. Порождённый и востребованный социальным регрессом его стиль — уже мало кому интересен, разве что именно избыточно образованным советским интеллигентам, но никак не уроженцам 21 века, пресловутым зуммерам, которым в сложности «необходимости деконструкции» (дегероизации советских эпических персонажей, точнее) вникать некогда — деконструкция самой реальности реальной войной политических постмодернистов вокруг них не вызывает такого желания. Им куда ближе и понятнее как раз соцреализм. И в этом смысле нашего поколения прозаиков, новреалистов критические и творческие усилия не были напрасны.
Нет, дорогая Ольга, как бы ни хотелось «примирить» писателей разных времён — они воюют. Белинский и Пелевин, например. Причём войну начали по законам капитализма такие, как Пелевин. В этом есть только один плюс: не будь поставившего саму Реальность под вопрос постмодернизма, не появился бы новреализм и новый наш созидательный нарратив: не просто отражать Реальность честно, митингово, площаднО, но и менять её этим методом, как минимум — мотивировать менять!..
И вот нам (список соратников не упоминаю — ныне он убог, не «Поповича» же предъявлять как опровержение «Пустоты»), а не постмодернистам, все упомянутые, кроме перевёртышей-шестидесятников — учителя и братья. Потому что есть прогресс и в литературе. А «негативный опыт» того же Вознесенского свидетельствует разве что против его же произведений — поставьте рядышком поэмы «Лонжюмо» и «Шар-пей». Как будто другой писал… Вернее, не другой, а ремесленно, приёмчиками словесными шутливыми — тот же Вознесенский, просто в предельно дискомфортной для постановки сообразных Эпохе задач обстановке. Да-да: ни девяностые, ни нулевые не «обнуляли» нарратива Эпохи, не отменяли её классовых дилемм и языка борьбы идей. И желающий своей модной собачкой пописать под памятник Маяковскому — не идентичен изучающему партийно-педагогический период эмиграции Ленина.
Вот тут мы и приблизились к теме Личности! Сколько в ней «своего», сколько эпохального? Может, если эпохальное выветрится, то и «своё» никому не будет интересно?
Литература — как диалог с современниками и потомками (увы, когда не успевают «врубиться» при жизни автора — а это генеральная проблема сейчас), как коммуникация высокого порядка, востребована как потенциальный сообщник наш в изменении социальной реальности. Очень верно выловленный Ольгой мессядж Бродского — приватизация в пределе — ощущение себя личностью, а не «социальным животным» (ну, кто тут не слышит слова «совок»?) нарратив есть типично диссидентский выпад… Однако Бродский политически мухлюет сообразно буржуазным вкусам аудитории: личностью ощущает себя читатель, следуя буквам и словам личности писателя. Которая текстом и зашифрована (но зашифрована не ради себя самой, а ради способности отражения).
Тут диалектика, и она не заканчивается, не ограничивается личностыми рамками: именно постольку, поскольку эта Личность читает, следует «отстающему письму» (Бродский имел в виду, что писатель всё же обязан отставать от времени — мы, новреалисты, настаиваем, что обязан забегать вперёд), она и проявляется «социальным животным», причём проявляется в суждениях о книге, в самих категориях этих суждений. Это всё тот же акт отсроченной коммуникации, сокрытой в тексте. Книгу обсуждают всё те же «социальные животные» — а как иначе? Можно льстиво тут обозначить всех уникальнейшими личностями (и в чтении они таковы, и в обсуждении — сопоставляя уникальные эмпирии), но коммуникация уже есть усреднение опытов, суждений и т.д.
То есть красивенькая нобелевская схемка самовлюблённого Бродского — легко распадается при вдумчивом её прочтении. Я бы даже довёл её до красивого абсурда: чтение и делает личности людские социальными животными. Причём звание животного я тут специально возвышаю над тем человеческим, что сегодня радостно тысячами в день убивает изобретениями своего ума себе подобных на «постсоветском пространстве» (да ещё и героизирует это проиZVедениями), с которым громко и пошло прощался Бродский. Животные, дорогая Ольга, лучше. Они в хищных целях хотя бы обходятся только природными данными, не изобретая разумом машин для истребления разума. Пардон за карамболь.
Мне итог примиряющего непримиримое размышления в эссе видится эдакой «степенной проблематикой»: да, литература вроде бы должна делать человека и человечество лучше, должна учить людей взаимопониманию, а не взаимоистреблению, но в силу того «толстого» обстоятельства, что сейчас за прямое (эстетическое) высказывание, не совпадающее с мнением невысокого культурой (но богатого присвоенной инфраструктурой) начальства, можно схлопотать статью (отнюдь не ответную, дискутирующую, публицистическую) — наверное, надо это делать осторожно, отложенно, ненавязчиво, «до востребования»…
Я думаю иначе, инакомыслю я. Ибо давно, уже четверть века примерно уверен, что имея сегодня определённые отражения/соображения, писатель не смеет откладывать их высказывание во времени. Ибо потускнеют, и «химическая реакция» с иными отражениями и мнениями современников не сработает (не солидаризируется, утратит магнетизм) потом, просрочатся «реактивы». Самиздатом, интернетом — как угодно, но издаваться здесь и сейчас — «отсроченное письмо» тут не годится. Но это я не в качестве императива радреализма постулирую — это к дискуссии…
Д.Ч.

Но всё таки литература привносит реальности в реальность, в этом сомнений никаких быть не может.
вот именно! теория отражения, о которой так точно писал Ленин…
«Делает ли литература нас лучше» и «…рычаг, которым можно повернуть колесо истории» — это, на мой взгляд, не один и тот же вопрос о литературе. Это отдельные темы.
Почему я об этом — о разных темах? Потому что, на сколько мне известно, в журналистике (публицистике) главное раскрыть поднимаемую тему. Если тема не раскрыта, грош цена такому произведению. А если автор и сам не понимает, на какую тему пишет сочинение, то перепрыгивает с одной на другую, и тогда вообще получается пшик.
Я, конечно, тоже бог весть какой писатель, может быть, вообще никакой… Но учился у Ленина. Вот мастер раскрытия темы! Читать которого с этой точки зрения сплошное удовольствие.
Посмотрите его заметки, попытайтесь понять, как он это делает, возьмите, к примеру, «Письмо Мясникову»…
Статья ваша, Ольга Артемьевна, правда, не без достоинств. Одно из них, самое существенное, — информативность. Но видите ли, в чём дело: это для меня, человека тёмного ( мало авторов прочитавшего за свою жизнь) она информативна, а для многих других это может быть вовсе не так.
«…прямую воспитательную функцию слова»
Заметка написана в таком духе, будто главной задачей литературы является воспитание. Тогда как воспитательная функция, по теории, занимает последнее, третье, место. На втором месте — эстетическая функция, а на первом месте — познавательная.
Ну-ка погуглите, спросите у ИИ, как Ф. Энгельс определил значение романов Бальзака…
Реальное противоречие стоит сказать вслух. Критика упоминания Пелевина слишком мягкая (даже у Романа Богословского), а сам постмодернист постоянно на слуху (получается отрицание отрицания). Это что-то говорит о современных реалиях. Нет никакой скрытой диалектики у индивидуалиста Бродского(вот кто всем либералам либерал), концепция Личности читателя — это одновременно модернистская смерть автора у французских социологов 60-70-х (Ролан Барт самый известный).
Работая в Московской писательской организации, мы часто бегали в магазинчик на Поварской (в Трубники) за «буханкой водки», как любил повторять покойный Владимир Бацалёв.
Как-то подхожу я к кассе и вижу: замыкает небольшую очередь Белла Ахмадулина. Я никогда не был поклонником её стихов, но речь не об этом. Что её привело сюда?.. Непривычно было видеть знаменитость в обыденной московской унылой очереди. Уж не за бутылкой ли, как и я, пришла она, мелькнула мысль. Тут же припомнились слова из эпиграммы Юрия Лопусова: «…Она прошла сквозь жизнь на цыпочках,дыша духами и …вином».
Это меня развеселило, и я с любопытством стал ждать.
Вдруг на горизонте появляется внушительных размеров бомж, и прямиком – к Ахмадулиной, как будто давно её караулил. И нагло так просит денег. Ничуть не смутившись, как мне показалось, поэтесса открыла кошелёк и протянула пятьдесят рублей, добавив тихо: «Если это вас устроит…»
Это меня страшно возмутило. «Пшёл вон…», — цыкнул я, и бомж отскочил, как от оплеухи. Постояв в сторонке, он покорно, как все бомжи, испарился. Но главное в другом.
Меня удивило, что Ахмадулина не обернулась ко мне, не поблагодарила, а продолжала стоять в очереди с отрешенным видом. Мне даже показалось, что я всё испортил, возможно, она была рада сделать этот скромный благотворительный жест.
Забыв проследить, что она там купила, я, отоварившись, заторопился в писательскую организацию. Рассказал о своём приключении, но никто и бровью не повёл. Видимо, все решили, что я придумал эту историю.