Автор: Я давно хотела начать вести эту рубрику. Не «великие люди», не «вдохновляющие личности» — а люди, которые мне нравятся. Нравятся тем, как они писали, играли, жили, и тем наследием, которое они оставили после своего ухода. Это люди разных эпох, но все они витальны: их высказывания, их взгляды на жизнь, их неповторимые речевые обороты живы, и оттого они нам знакомы и близки. И начинаю я с человека, которого никогда не встречала, — но к творчеству которого испытываю нечто среднее между восхищением и сердечной тоской.
Я хочу рассказать о драматурге Александре Вампилове.
Все сведения о жизни и окружении А. В. Вампилова основаны на изданных мемуарах, воспоминаниях членов семьи, друзей и коллег драматурга. Источники и литература указаны в конце статьи.
«Боюсь, как бы писатель не родился»
Летом 1937 года учитель словесности из села Кутулик Валентин Никитич Вампилов отправил жене Анастасии Прокопьевне, лежавшей в черемховском роддоме, письмо — то самое, которое семья потом берегла всю жизнь:
«Я уверен, всё будет хорошо. И, вероятно, будет разбойник-сын, и боюсь, как бы он не был писателем, так как во сне я всё вижу писателей. Первый раз, когда мы с тобой собирались в ночь выезда, я во сне с самим Львом Николаевичем Толстым искал дроби*, и нашли. Ему дали целый мешочек, а мне полмешка. Второй раз в Черемхове, ночуя в доме знакомого татарина, я во сне пил водку с Максимом Горьким и целовал его в щетинистую щёку. Боюсь, как бы писатель не родился… Сны бывают часто наоборот, скорее всего, будет просто балбес, каких много на свете. Лишь бы был здоровый — мог бы чувствовать всю соль жизни под солнцем».
Не успел он запечатать конверт, как принесли телеграмму. Приписал в конце: «Моё предчувствие оправдалось… сын. Как бы не оправдал второе… Не назвать ли его Львом или Алексеем? У меня, знаешь, вещие сны».
Назвали Александром. Отца мальчик не запомнит — через несколько месяцев Валентина Никитича арестуют по доносу и расстреляют. А «второе предчувствие» оправдается сполна: сын станет писателем. И проживёт жизнь, оставив после себя пять пьес, которые не сойдут со сцены.
«Все! Стихов больше не будет. Пишу прозу»
В первые январские дни 1965 года он собрался в Москву. Вячеслав Шугаев, писатель, друг Вампилова, вспоминал: «Сборы эти вершили долгое сидение в захолустном доме отдыха „Мальта», расположенном под боком Усолья-Сибирского в старом сосновом бору». Они сидели в тесных холодных комнатах, укутав ноги байковыми одеялами, и изо всех сил дописывали — Вампилов комедию «Нравоучение с гитарой», которая станет «Старшим сыном», Шугаев — повесть «Бегу и возвращаюсь». «Перекуривали, прижавшись к чёрной, горячей спине голландки. Чуть отогревшись, с воодушевляющим вниманием судили только что написанные строки, абзацы, диалоги». «Тайно, подспудно, не выговариваясь, подгоняло нас простенькое рассуждение: если справиться с теперешним уроком, то Москва обязательно дрогнет, попятится и покорится».
В Москве, когда недавно они туда приехали, было около нуля — первые дни января выдались мягкими, слякотными, с мелким снегом. Но к шестому января температура рухнула до минус семи, а к десятому — до минус двадцати шести. Мороз стоял такой, что снег скрипел под ногами, как стекло. В этой Москве они сразу не смогли найти места в гостинице. Пришлось кантоваться на Казанском вокзале. Наконец в гостинице «Украина» нашлось местечко — и не захудалая комнатка, а полулюкс: администраторша, услышав, что они литераторы, решила, видимо, что это «большие люди». Конечно, позволить они себе такое могли с натяжкой — но удача есть удача, и они не стали спорить. Переночевали день-два — и перебрались на дачу. Выручил знакомый сибиряк, прозаик и драматург Борис Костюковский — предложил пожить на своей пустующей даче в писательском посёлке Красная Пахра под Москвой. Сто дней — с февраля по апрель — прожили они там, питаясь картошкой и капустой.
Шугаев запомнил снег. «Глухой снег Красной Пахры» — так он написал. Глухой — значит непроходимый, белый, плотный, скрипучий, какой бывает в подмосковных лесах в феврале. В этом снегу, в этом глухом зимнем молчании и жил будущий драматург, который через несколько лет заставит всю страну говорить своими словами.
А к ним на дачу заходил Александр Твардовский, поэт, главный редактор журнала «Новый мир». Его дача была неподалёку. «Мы видели его и разговаривали с ним почти каждый день», — писал Шугаев. Сто дней — «причудливо и странно, как сказал бы Александр Трифонович, но именно сто. Сто дней, так счастливо сошедших на нашу робкую тропу». Однажды, вернувшись из Москвы, Шугаев застал Саню растерянно-смущённым: «свесив чернокудрявую голову, быстро ходил, скорее даже метался по комнате. Закушенная сигарета как-то отчаянно, бурно дымила, добавляла в его кудри бело-сизых завитков». Твардовский спрашивал про Иркутск. Заставил Вампилова прочитать ему сцену из «Прощания в июне» — диалог Золотуева и Колесова о честности. Твардовский помолчал и сказал: «Я тоже мечтаю пьесу написать. О тридцатых годах». А Костюковскому передал: «Вампилов далеко пойдёт. Очень далеко пойдёт». И ещё: «Вот интересно, этого Золотуева он наблюдал в жизни или выдумал? Если наблюдал — прекрасно, если выдумал, ещё более прекрасно. Что ж это за рыцарь наживы, что это за страсть!»
Твардовский умел говорить так, что каждый разговор с ним становился уроком. Он сформулировал для молодых литераторов три главных правила: пиши только о том, что знаешь; не бойся быть смешным; помни, что читатель умнее тебя. И ещё он часто повторял фразу о Маршаке, незадолго до того ушедшем: «Некому прочесть стихи, чтобы тряслись руки». Твардовский и Маршак были близки много лет — Маршак был для Твардовского своего рода литературным наставником, они вместе работали, спорили, переписывались. Так что слова эти, горькое замечание Твардовского о важном человеке, которого только что не стало, после которого осталась пустота. Это была не просто похвала Маршаку. Это была жалоба по ушедшей эпохе, когда слово ещё имело вес тела.
Вечерами пели. «Славное море, священный Байкал» — вырвалось через дачную, зарешеченную форточку, окатило глухой снег Красной Пахры. Пели, по признанию Шугаева, без должного благозвучия, но с душевным старанием. И вот когда раскатисто-печально повторили: «Старый товарищ бежать пособил, ожил я, волю почуя», — Твардовский умолк. Повесив голову, взялся крутить, разминать сигарету. Сказал как-то в стол, вроде только себе: «Вот строка. Какая строка! Целый роман».
В своих записных книжках Вампилов оставил о Твардовском несколько страниц — кратко, для памяти. «Мою фамилию вышучивал, как все, кто её вышучивал. Вампилов — Вампиров. Драматург, укротитель травести**».
Москва решает, кто войдёт, а кто так и останется у порога — с папкой рукописей, видевшей бессонные ночи и отражающей надежду. Александр Вампилов стоял на этом пороге пять лет. Стучался в театры. Слышал «нет». Слышал «не для нас». Слышал — молчание, которое хуже любого отказа.
Те, кто подставили плечо
В Москве Вампилов постепенно обрастал кругом людей, которые стали для него опорой. Первым — и, пожалуй, самым неожиданным — стал Алексей Николаевич Арбузов, драматург, автор «Тани», «Города на заре», «Жестоких игр». В 1965 году Арбузову было пятьдесят семь. О его внешности в те годы вспоминали так: «стоит худой, чёрный, с большой бородой Алексей Николаевич Арбузов» — так описывал его Валентин Блучек, актёр театра Мейерхольда.
Вампилов встретил его на Центральном телеграфе — пришёл за почтой, увидел знаменитого драматурга, поднимающегося по ступенькам. Не теряя ни минуты, подскочил и буквально прокричал ему в ухо: «Здравствуйте, Алексей Николаевич!» Арбузов «от неожиданности вздрогнул, оглянулся и вдруг попятился назад». То ли испугался, то ли нет, но выражение его лица не сулило начинающему драматургу ничего хорошего.
Вампилов не растерялся: «Быстро сунув руку за пазуху, он извлёк на свет несколько листов исписанной бумаги и произнёс: «Я был на семинаре одноактников, который вы вели. Вы меня не помните?» — «Нет, не помню», — искренне ответил Арбузов и уже повернулся, чтобы уйти». Но Вампилов протянул пьесу — «Прощание в июне». Арбузов помедлил, взял. Сказал: «Позвоните мне, когда закончится чемпионат мира по хоккею».
Вампилов перепутал дни и позвонил в завершающий день чемпионата. Арбузов к тому времени уже прочёл пьесу и пригласил автора к себе — смотреть финал и обсуждать. Встреча длилась несколько часов. Вампилов потом ходил вдохновлённый и рассказывал о ней всем друзьям. Сам Вампилов записал в записной книжке: «Арбузов дядя очень важный». Арбузов был страстным болельщиком «Спартака» и не мог пропустить матч. О нём говорили: «Арбузов, царственно вращаясь в театральных кругах, за письменным столом стал одиночкой» — человек, который не вписывался ни в одну литературную группировку, держался особняком и именно поэтому хорошо понимал жизнь.
Виктор Сергеевич Розов, драматург, автор «В добрый час!», «В поисках радости», сценарист «Летят журавли», в 1965-м ему исполнилось пятьдесят два. О его внешности современники вспоминали так: «Простота и естественность в любом общении были органичны этому большому художнику. Одевался профессор Розов всегда чрезвычайно просто. Галстук и строгий костюм носил редко, в основном в пору секретарства. А в институт обычно приходил, надевая под пиджак удобную клетчатую рубаху. Никакой официальности и парадности в нём и под микроскопом не просматривалось. И только, пожалуй, глаза выдавали неординарность, талант, всемирную известность. Небольшие, пытливые, скорее колючие, чем добрые. Глаза человека, много повидавшего, пережившего, хорошо знающего, что почём в этом мире». «Крупная голова с широким лбом мыслителя».
Розов был фронтовиком — в 1941-м ушёл в ополчение, получил тяжёлое ранение, чудом остался жив. Его воспоминания о войне — отдельная книга: «На операционном столе я был в руках крепкой седеющей женщины… Она спросила моего согласия отсечь ногу выше колена. Я это согласие дал немедленно, не задумываясь». Ногу спасли. Но этот опыт навсегда остался в нём — и в его пьесах, где молодые люди всегда говорят о главном: о жизни, смерти, совести. Вампилов записал: «Розов, говорят, человек доброжелательный, склонный к благодеяниям». А Розов писал о Вампилове: «Александр Вампилов — настоящий художник, истинный драматург. Почти каждая пьеса Вампилова начинается как водевиль и даже фарс, а затем стремительно достигает предельного драматического напряжения. Пьесы Вампилова ещё до конца не открыты. Они манят к себе, их хочется ставить, играть».
Розов писал:««Чтобы добиться признания, надо или уехать, или умереть», — говорит персонаж ранней пьесы Вампилова «Дом окнами в поле». Пророческая фраза. Они нередко встречаются у писателей, а особенно у поэтов: это Пушкин, Есенин, Маяковский. Едва Вампилов ушёл из жизни, как пьесы его буквально ринулись на сцену.»
Владимир Алексеевич Андреев, режиссёр и актёр Театра Ермоловой, был на семь лет старше Вампилова — в 1965-м ему тридцать пять. «Он был моложе меня. Не на много, на шесть лет, но когда тебе тридцать — это существенно», — вспоминал Андреев. В молодости Андреев, по свидетельствам современников, «привлекал яркой внешностью». Рост — метр восемьдесят. Народный артист СССР, профессор ГИТИСа. Его воспоминания о Вампилове, записанные Галиной Смоленской, — одни из самых подробных:
«Саня приезжал в Москву, ходил по редакциям. Были люди, которые его поддерживали, которые пробивали его пьесы. И делали это искренне! Он нравился женщинам. Он был остроумен. Невесел в своём остроумии. Он был умён, он был образован. И это нравилось. И товарищам, которые здесь возникали в Москве, и дамам. В определённый момент он делался очень деловым, очень серьёзным».
Андреев вспоминал, как Вампилов впервые пришёл в Театр Ермоловой: «Я шёл мимо. Приехал в Москву в очередной раз. Особых надежд у меня не было. Иду, вижу — Театр Ермоловой. Зашёл. Познакомился с Еленой Леонидовной***. Предложил: поставите хотя бы «Старшего сына» — комедия, добрая».
Андреев был первым московским режиссёром, кто поставил Вампилова — «Старший сын» в 1972-м, «Прошлым летом в Чулимске» в 1973-м, «Утиную охоту» в 1980-м. Играл Зилова триста раз.
Олег Николаевич Ефремов, художественный руководитель «Современника». В 1965 году Ефремову было 38 — он был в самом расцвете сил: энергичный, бескомпромиссный, и казалось, что ему по плечу любой театральный вызов. А по характеру он был настоящим сгустком энергии. Неуёмный, вечно спешащий, он буквально заряжал окружающих. В работе проявлял максимализм: не терпел халтуры, выжимал из актёров и себя всё до последней капли. При этом за жёсткостью и бескомпромиссностью (на репетициях он мог быть беспощаден) скрывались обаяние, самоирония и способность искренне увлекаться делом. Именно эта смесь — энергии, принципиальности и живой, заразительной натуры — и делала его таким притягательным и в театре, и в жизни. Он вспоминал:
«В мой театр, с предложением поставить на нашей сцене пьесу «Утиная охота», обратился молодой сибирский драматург Александр Вампилов. Мы не почувствовали, что пьеса пропитана сознанием людских отношений. Мы смотрели на Вампилова как на провинциала. Прозрели мы не сразу, когда репетировали «Утиную охоту»».
И ещё: «Мне неловко вспоминать, как я предлагал Саше Вампилову пройти пьесу быстро, но Саша немедленно отказался, так как любая снисходительность была ему не нужна». Эта честность Ефремова — о том, как столичный театр не разглядел драматурга при жизни, — сама по себе свидетельство.
В 1965 году Ефремов пьесу Вампилова не поставил. Вампилов приносил в «Современник» свои пьесы (в том числе раннюю версию «Старшего сына» — тогда она называлась «Нравоучение с гитарой» / «Предместье»), Ефремов их читал, но на сцену в тот момент не взял. «Современник» тогда шёл своим курсом, и для репертуара Ефремова вампиловская интонация ещё не «сработала».
Зато позже, уже во МХАТе, Ефремов к Вампилову вернулся: в 1979 году он поставил «Утиную охоту» и сам сыграл Зилова — эта работа стала одной из знаковых.
А первым, кто увидел в Вампилове драматурга классического масштаба, был Александр Трифонович Твардовский, поэт, главный редактор «Нового мира». В 1965 году ему было пятьдесят пять. Фёдор Абрамов, знавший Твардовского близко, писал о его глазах: «Зимние голубые глаза. Крещенские глаза. Но на этих глазах вдруг вскипали слёзы».
Особую роль сыграла Елена Леонидовна Якушкина. Урождённая Синицына, она родилась в 1914 году в Томске, в состоятельной интеллигентной семье — отец горный инженер, мать фармацевт. В доме жили гувернантки — немка и француженка, три старшие сестры свободно говорили на трёх языках. Она окончила Институт иностранных языков в Ленинграде, работала экскурсоводом, водила экскурсии в Дом Пушкина на Мойку. Во время войны эвакуировалась в Челябинск, стала корреспондентом газеты «Челябинский рабочий».
Владимир Андреев вспоминал о ней: «Дама совершенно потрясающая, с юмором, начитанная, блистательно знала французский, немецкий языки. Перевела для Сухаревской и Тенина «Визит дамы» Дюрренматта… Для нас перевела «Бал воров» Ануя».
Сидела она в маленьком кабинетике, который напоминал пенал, там был подоконник, весь заваленный пьесами. Вампилов назвал его «кладбищем авторских амбиций». Впервые взглянув на кипы пьес, спросил печально: «И мою сюда забросите?» Но Якушкина не забросила. Андреев: «Якушкина пьесу прочла и влюбилась. А у неё удивительный характер был, она не предавала. Если что-то нравится, если в чём-то убеждена всерьёз, она за это боролась». После войны Якушкина вышла замуж — брак оказался недолгим, но от него осталась фамилия. Её муж был из рода декабриста Ивана Дмитриевича Якушкина, того самого, который был инициатором открытия в Ялуторовске двух школ — для мальчиков и девочек. Фамилия осталась, и с ней — наследие рода, хотя сама Елена Леонидовна не была потомком декабриста по крови. Именно она первой познакомилась с Вампиловым, привела его в театр и сказала про него: «Этот человек вырастет в гения».
Вампилов называл себя в письмах к ней «Ваш «приёмный сын», черемховский подкидыш» и писал: «Не будь вас в Москве, я был бы там круглый сирота». Она боролась за «Старшего сына» в Управлении культуры, где чиновники обвиняли пьесу в том, что «семья Сарафановых неблагополучная» и «взят человек, совершивший подлость, и из него делается положительный герой». Андреев вспоминал: «В московском управлении культуры служили два неглупых человека. Но доказывали они «вредность» вампиловского творчества как абсолютные идиоты. Хотя ребята были образованные. Один картавил, другой разговаривал так, как будто он надсмотрщик в сталинском лагере». Без Якушкиной, без её настойчивости, без её умения уговаривать и убеждать многие премьеры просто не состоялись бы. Она верила в него тогда, когда другие сомневались, и эта вера была для него важнее любых рецензий.
Город, который не пускал
Москва и в те годы жила контрастами. Старожилы помнят её «большой деревней» — коммуналки, бараки, довоенные дома с облупленными фасадами. Здесь стояли дореволюционные особняки и доходные дома, некогда шикарные, а теперь разрезанные на коммуналки — с протекающими крышами, фанерными перегородками и общими кухнями на восемь семейств. Здесь же высились сталинские дома-дворцы — просторные, с высокими потолками, лепниной, парадными лестницами, — где жила номенклатура: партийные руководители, военные чины, творческая интеллигенция. И тут же, на окраинах, росли новые пятиэтажки, которые так и звали — «хрущёвки»: крошечные кухни, совмещённые санузлы, тонкие стены, но зато — своё, отдельное, впервые. На Тверской открылось кафе «Молодёжное», где по вечерам гремел джаз. В Камергерском, напротив МХАТа, курили и спорили актёры. В Политехническом музее на поэтических вечерах яблоку негде было упасть — ещё с пятьдесят четвёртого года, а к началу шестидесятых когда Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Окуджава читали стихи со сцены, зал стоял на головах, конная милиция оцепляла музей.
Георгий Товстоногов, главный режиссёр БДТ, звал: «Что тебе Москва, давай в Ленинград». Вампилов не соглашался.
Товстоногов в те годы был не просто главный режиссёр БДТ — он был первый режиссёр страны. К началу шестидесятых Большой драматический под его рукой превратился в «первую сцену СССР». Люди ехали из Москвы в Ленинград ночными поездами, чтобы стоять в очереди за билетами на «Идиота», «Пять вечеров», «Иркутскую историю». Он был невысок, с природным аристократизмом, который проявлялся во всём — в одежде, в манере говорить, в том, как он держался. Голос — низкий, обволакивающий, с необычайным обаянием. Его называли просто Гогой. Он мог одним словом решить судьбу пьесы — и решал.
19 июня 1970 года в Ленинградском областном театре драмы и комедии (позже «Театр на Литейном») состоялась премьера «Свидания в предместье» — так тогда назывался «Старший сын». Спектакль ставил ученик Товстоногова Ефим Падве. Товстоногов был в зале. Позже, по воспоминаниям Падве, Товстоногов рассказывал:
«Моё внимание невольно привлёк сосед справа. Привлекателен он был только одним — полным отсутствием внешних проявлений. Настолько, что и я, и соседи стали на него поглядывать с подозрением, а потом с юмором. Он, как мне показалось, это заметил, но внимания не обращал. В антракте мне представили его. Это был драматург Александр Вампилов».
Товстоногов увидел в Вампилове то, что видели немногие: не провинциального остряка, а драматурга классического масштаба. А позже, репетируя «Прошлым летом в Чулимске», скажет: «Отнесёмся к этой современной пьесе, как к классике, она достойна этого». Он ставил «Провинциальные анекдоты» на малой сцене БДТ в 1972-м — постановку осуществил Александр Товстоногов, брат Георгия, — а «Прошлым летом в Чулимске» в 1974-м Георгий Товстоногов поставил уже сам, после гибели автора. А Вампилов при жизни ездил в Ленинград, встречался с ним, работал над «Прощанием в июне» для театра Станиславского — и всё-таки не остался. Не мог. Ему нужна была Москва — шумная, пёстрая, ярмарочная, где люди жестикулируют и смеются и где можно ввалиться в чужой дом и стать своим.
Ольга, Ольга Михайловна его супруга, знала почему. Она говорила об этом: Ленинград — холодный город. Это она ночами, пока все спали, перепечатывала его рукописи — на то они и рукописи: торопливый почерк, помарки, вставки на полях, будто он всё время хотел что-то досказать. Он писал от руки, будто боялся не успеть. Это она после его смерти не вышла больше замуж, перевезла дочь Елену в Москву — Елена выросла и окончила ГИТИС — Ольга много лет хранила чемодан с записными книжками, вариантами пьес и письмами друзей. Она писала: «Знаю, что позже, когда чемодан отслужил свой вояжный срок, в него складывались рукописи, но что там было ещё, можно было только догадываться».
А Москва всё не пускала. Он сам записал — коротко, как диагноз: «В столице трудно родиться поэту. Москвичи с детства всё знают. Задумчивых в Москве нет. Всех задумчивых в Москве давят машинами». «Москва увязла в предместьях…», — бросил он ещё. Кстати, мотив «предместья» позже развился в пьесе «Старший сын» (у неё даже был вариант названия «Предместье»). Там понятие тоже не административно-территориальное, а нравственное: герои оказываются в ситуации морального выбора, в «пограничье», где обнажаются истинные лица.
«Счастливый человек всегда в чём-нибудь виноват. Перед многими людьми он виноват уже в том, что он счастлив», — писал Александр Валентинович Вампилов.
При жизни ни одна его пьеса не была поставлена на московской сцене. Он победил Москву — но не дожил до победы. А потом столица словно спохватилась: его пьесы хлынули на сцены десятков театров, появились переводы, выросло новое поколение актёров, для которых Вампилов стал мерилом правды. Не щедрость — скорее запоздалое признание, тяжёлое и неизбежное, как любой долг, который город рано или поздно отдаёт настоящему произведению искусства.
Две ветви одного древа
Его называли в честь Пушкина. Отец — Валентин Никитич Вампилов, бурят, выходец из аларских хонгодор, директор школы в посёлке Кутулик, — имя для своего последнего ребёнка произнёс с особенной нежностью: Александр. Пушкин был его кумиром. В том же, тридцать седьмом, году Валентин Никитич подписался на полное собрание сочинений любимого поэта — для детей. Шесть маленьких коричневых томиков довоенного издания стали семейной реликвией — подарок отца, которого Саша не увидит. Жители Кутулика, одного из самых отдалённых сибирских посёлков, надолго запомнили вечер в клубе, где директор школы, учитель литературы, самозабвенно читал им стихи.
Отец владел шестью языками — русским, бурятским, латинским, греческим, французским и немецким. В юности он преподавал языки сыну иркутского генерал-губернатора. Он был страстным поклонником театра и знатоком русской классической литературы, человеком творческим и обаятельным до того, что от него, по воспоминаниям, исходило какое-то особенное тепло.
В декабре 1937, уже после рождения сына Саши, Валентин Никитич написал отчаянное письмо в Иркутский областной отдел народного образования и обком профсоюза учителей. Копию сохранил его брат Владимир. В письме были слова: «С часу на час жду ареста».
Он пытался заступиться за другого учителя Кутуликской школы, арестованного по сфабрикованному обвинению, поехал хлопотать в Иркутск, и сам оказался под подозрением. Обвинение, панмонголизм, то есть якобы агитация за присоединение Бурятии к Монголии. Его расстреляли девятого марта тридцать восьмого года. Саше был год с небольшим. Он никогда не видел своего отца. Но, как это бывает, невидимое присутствие оказалось сильнее видимого. Валентин Никитич будто передал сыну всё — юмор, остроумие, стремление к справедливости и высокое чувство собственного достоинства, которое не путать с гордыней. В феврале пятьдесят седьмого отца посмертно реабилитировали.
Мать, Анастасия Прокопьевна, была дочерью потомственного православного священника. Её отец Прокопий Георгиевич Копылов, из кимельтейских крестьян, прислуживал в сельской церкви, был принят в губернское епархиальное училище, а после окончания оставлен в Иркутске вести службу в Казанском кафедральном соборе. Когда Прокопия Георгиевича тоже арестовали по пятьдесят восьмой статье, к дочери и внукам перебралась бабушка, Александра Африкановна. Именно она стала для Александра тем, кем была Арина Родионовна для Пушкина: читала сказки, пела песни, выучила внука играть на мандолине.
Вот из этих двух ветвей — христианского смирения и бурятской мудрости — и вырос человек, которого мы знаем как Александра Вампилова. Христианство дало ему сострадание, врождённую скромность, способность болеть чужой болью. А бурятская традиция — мистическую память прошлого, способность видеть глубже, заглядывать в суть вещей.
Он был не самородком «от сохи», как иногда любят представлять. Он был наследником двух образованнейших родов, европейской и азиатской ветвей, и вобрал в себя всё лучшее от обеих. Свою фамилию он решил произносить на русский манер — с ударением на втором слоге. Тогда как отец и все родственники-буряты делали ударение на первом. Вампил — слово тибетского происхождения, означает «умножающий могущество».
Тот, кто торопился жить
Его мать говорила: «Матери всегда должны быть строги к своим детям и их способностям». А однажды, когда Саша поделился с ней замыслом написать пьесу, она выразила сомнение: по силам ли ему это? И уже незадолго до гибели Саша по-хорошему попрекнул: «Эх, мама, ты меня не понимаешь и не ценишь».
Мать вспоминала:
«Был спокойным и любознательным, любимцем братьев и сестры — младший ведь! Любил книги, особенно сказки, которые читала и рассказывала ему бабушка… В школе он ничем не выделялся среди своих товарищей, которых у него всегда было много. Получал пятерки по литературе и не ладил с немецким языком. Увлекался сразу и музыкой, и спортом, и драматическим кружком. Уходил в туристические походы на несколько дней или просто уезжал на лодке или велосипеде в соседнее село с драмкружком или футбольной командой. Я иногда очень беспокоилась за эти отлучки. Собирал по округе бездомных собак и кормил их. Всегда у нас во дворе кто-нибудь жил — то Буска, то Пират, то Лайка. Когда Пират пропал, Саня бродил по лесу три дня и звал его — может, отзовётся? Хорошо играл на гитаре и немного пел… Позднее стал увлекаться классической музыкой — Бетховеном, Моцартом, Глинкой…»
Учительница литературы Клавдия Николаевна Токтонова, классный руководитель, вспоминала: «При мысли о Саше невольно в памяти встаёт юноша-подросток с задумчивыми тихими глазами и копной кудрявых волос. Уже в то время поражала в нём способность видеть прекрасное». А его сочинения ей, по собственному признанию, не нравились: «Не нравилось. Кратко писал». Краткость, как мы теперь знаем, и была его судьбоносным даром.
Мать вспоминала, как он спешил всё охватить: и музыкой увлекался, и спортом, играл в драмкружке. «Он как будто торопился», — говорила она, и в этих словах замирает сердце. Он и правда торопился. Сам написал в записной книжке: «Я смеюсь над старостью, потому что я знаю — я старым не буду».
Где училась точность
В 1954 году первая попытка поступить в Иркутский университет не удалась, с немецким не сложилось — экзамен он провалил, и вместо университетской скамьи целый год учил деревенских ребят перебирать струны на мандолине в районном Доме культуры, а сам между репетициями зубрил глаголы и строчил заметки в «Советскую молодёжь». Газета стала его университетом: на попутках он мотался по всем молодёжным стройкам края, выслушивал настоящие семейные драмы — и превращал их в фельетоны, прячась за псевдонимом А. Санин.
Однажды в таёжном посёлке разбирали жалобу: рабочий Гришкин бил жену. Собралось начальство — начальник лесопункта, секретарь парторганизации, инженер Тышкевский. Относились к разговору скептически, с высоты своих производственных задач. Самого Гришкина ещё не было — но, как заметил Вампилов, «в отличие от присутствующих, Гришкин готовился к этой беседе основательно, потому что под глазом у его жены был большой свежий синяк».
Жене предложили организовать ей выезд из села — она запротестовала. От неё потребовали определённости — но «определённости-то у этой Гришкиной как раз не было». Потом привели самого. На вопрос, бьёт ли он жену, Гришкин ответил буднично: «Всё бывает. И хорошее, и плохое». Уговорили подписать «смехотворное обещание впредь вести себя хорошо» — и дело закрыли. Напоследок секретарь парторганизации подытожил теми же словами: «Всё бывает. И хорошее бывает, и плохое». И Вампилов записал: «Я понял, что это не просто слова, это уже мудрость, философия, отношение к жизни, стиль». Не кулаки его поразили — а эта интонация. Будто насилие — рядовое явление, которое можно уладить бумажкой и успокоиться. Беда не в Гришкине. Беда в том, что все вокруг выдохнули с облегчением.
А в другой раз он писал про молодого человека, который пришёл устраиваться на базу снабжения. Заглянули в документы: «Вы же электросварщик». — «Но я хочу быть снабженцем». Тогда заглянули в глаза: в них светилось такое бескорыстное желание, такая любовь к накладным и весам, что ему немедленно доверили базу. И вышло смешно, но без злости — чистый чеховский тон, когда достаточно одной детали, чтобы всё стало ясно. Герой-снабженец, Александр Наумович устроился на базу ОРСа, но не чтобы снабжать, чтобы воровать.Фельетон «Кот на базе».
Ещё он замечал хамство — везде, от трамвайной площадки до кабинета: уличные, должностные, высоко — и низкооплачиваемые хамы, которым будто сходит с рук любой окрик. И писал об этом не как о частных бедах, а как о заразе, которая растёт, если на неё махнуть рукой.
И был ещё капитан ГАИ Богачук, который орал на водителей по-старому, так раньше кричали на извозчиков,- грубо, свысока, словом «скотина» Вампилов будто обращался прямо к нему: «Завтра вы, вежливый и доброжелательный, остановите машину и скажете бодро и приветливо: „Добрый день! Покажите, будьте любезны, ваше удостоверение». И извинитесь за беспокойство. И пожелаете счастливого пути. И улыбнётесь. И откозыряете». В этой почти детской инструкции слышалась не насмешка, а тихая надежда, что человек может стать лучше — стоит только начать с вежливости. Это из фельетона «Лошадь в гараже».
Уже тогда он умел главное: схватить живую интонацию и перенести её на бумагу так, будто читатель подслушивает чей-то горячий, настоящий разговор. А в 1961 году вышел его дебютный сборник «Стечение обстоятельств»: всего девять рассказов на пятидесяти шести страницах, первая прижизненная книга, — и в этих строках уже звучал тот самый голос, который скоро заговорит со сцены: точный, чуть ироничный и бесконечно внимательный к человеческим слабостям.
В газете он проработал литсотрудником, заведующим отделом, ответственным секретарём до февраля 1964 года.
Футбол, драка и литература
Это всё было до Москвы. До того, как он впервые приехал в столицу с папкой рукописей и стоял на пороге московских театров. До «Иркутской стенки», до Ангарска, до «Саян». Все эти люди встретились ему в Иркутске — в университете, в общежитии, в редакции областной газеты «Советская молодёжь», где он работал литсотрудником. Москва пришла позже. А сначала был Байкал, футбольное поле, гитара и драка.
Школьником Саша приезжал к дяде в Байкало-Кудару, на берег Байкала. Там, на сельском футбольном поле, носился кудрявый мальчишка в чужих для этих мест штанах. Андрей Румянцев, мальчишка из Шерашово, не запомнил его фамилию — но лицо запомнил. Через два года увидел его в коридоре иркутского общежития, Иркутского государственного университета на улице 25-октября, и подумал: «Я его где-то видел». Туда то и поступил Вампилов на историко-филологический факультет.
Андрей Румянцев стал для Вампилова самым верным товарищем студенческих лет, тем, с кем можно было просто взять лодку, наловить окуней и радостно пообещать: «Сейчас закатим такую уху!» Румянцев был тем, кто видел в Саше не шумного заводилу, а тихого лидера: к его словам прислушивались, его дружбой дорожили, и при этом он никогда не старался никого подавить. Позже Румянцев стал его биографом: бережно собрал воспоминания, чтобы голос Сани не затих в шуме времени. В те годы Саня, так его называли друзья, писал стихи. И именно Андрею Саша однажды твёрдо сказал: «Всё! Стихов больше не будет. Пишу прозу». В этом «всё» не было бравады — была решимость, почти жестокая в своей окончательности, и Румянцев стал тем, кто первым её увидел и принял.
Сергей Иоффе стал для Вампилова человеком, который особенно чутко слышал его тихую сторону. Он запомнил Сашу с гитарой: «Пел он обычно что-нибудь тихое, задушевное. Очень любил русские народные песни и старинные романсы». Для Вампилова Иоффе был тем, кто ценил не громкие жесты, а моменты, когда слова и музыка становились чем-то сокровенным для всех присутствующих. Румянцев добавлял: «В минуты пения тёмно-карие глаза его обретали ту тревожную глубину, в которой помещались особое знание и ранняя, всё омывающая печаль».
Виталий Зоркин стал для него однокурсником, который сохранил и пересказывал истории — со смехом, каждый раз заново. Именно Зоркин рассказывал о серенаде под окном профессора Тропина: как Саня без предупреждения откинул плащ по-испански, положил гитару на колени и запел «На призывный звон гитары выйди, милая моя». Зоркин был тем, чей ослепительно белый плащ, привезённый из Монголии, светился в темноте, как фонарь, — и именно по нему профессор наутро «явственно различил» их. Он был свидетелем, который хранил живой рассказ о том, как невозможное становится возможным, если сыграно от души.
«Во внешнем облике нашего однокашника было нечто такое, что выделяло его из толпы, несмотря на то, что он всегда держался довольно скромно, говорил, как правило, негромким голосом, никак не стараясь обратить на себя внимание. Будучи нешумным, он всегда был заряжен на шутку-прибаутку, подковырку. В принципиальном споре так же негромко, но твёрдо высказывал своё мнение, неуклонно его отстаивая, нередко со скрытой издёвкой в адрес оппонента».
Стихи он бросил — и почти сразу пошёл в прозу, в короткие рассказы, в газетную работу, в репортажи, где каждое слово должно быть точным и бьёт в цель. А оттуда — к драматургии, где слово становится действием. В 1963-1965 годах он учился в Москве на Высших литературных курсах при Литературном институте имени Горького. Это была двухгодичная программа повышения квалификации для тех, кто уже имел высшее образование, — Вампилов окончил Иркутский университет в 1960 году. Курсы давали слушателям лекции по истории русской и зарубежной литературы, семинары по мастерству, работу в литературной мастерской под руководством опытных писателей и доступ к столичным литературным кругам. В Москве он познакомился с Николаем Рубцовым, поэтом, который посвятил ему экспромт.
Два сибиряка
Они были ровесники — оба родились в тридцать седьмом. Вампилов — в августе, Распутин — в марте. Оба сибиряки. Оба без отцов: Сашиного расстреляли, Валин пропал на Колыме. Мать Вали, Нина, поднимала троих сыновей одна, дети голодали. У матери Саши детей было четверо. Эта пустота — отсутствие отца — осталась в каждом, только по-разному: один прятал её за шуткой, другой за молчанием.
Валя стал первым из деревни Аталанка, кто поехал учиться в райцентр — дальше начальной школы в селе было нечего делать. Он окончил школу с отличием и без проблем поступил на историко-филологический факультет Иркутского университета — годом раньше Саши. А познакомились они в драке. Осенью пятьдесят пятого, в общежитии Иркутского университета, после месяца колхозных работ. Версии этой истории расходятся: в одном пересказе кто-то полез с кулаками к Распутину, и Саша вступился; в другом — сам Распутин бросился разнимать дерущихся, среди которых был Саша. Кулаки мелькали в тесном коридоре, кто-то кого-то оттаскивал. Но сходятся все версии в одном: наутро подошли, объяснились — и с тех пор не разлучались.
Это тоже было до Москвы. Вся их дружба, иркутская, сибирская, доросшая в «Иркутскую стенку», неформальное братство молодых авторов, в которое входили Вампилов, Распутин, Шугаев, Машкин, Пакулов и другие. Никакого устава, только дружба и совместная работа. «Первые произведения создавались на глазах друг друга. Тон задавал Александр Вампилов», вспоминал Машкин. Когда столичные литфункционеры не захотели принимать Вампилова в Союз писателей, Шугаев поднял бунт — ночью стучал в гостиничный номер Леонида Соболева, писателя, председателя правления Союза писателей РСФСР, — и решение изменили.
Валентин Распутин был человеком иного склада, нежели общительный, шутящий, всегда окружённый людьми Саня. Валя — молчаливый, с глазами-вишнями, тёмными, блестящими, и причёской скобочкой на лбу. При знакомстве — строгий, насупленный, держался на расстоянии. Во второй раз — мягче. А потом — и вовсе принимал как родного. Его детство прошло среди суровой сибирской природы, и потом в каждом его произведении — описание сибирских пейзажей, тревожная любовь к уходящей деревенской жизни. Он стал для Вампилова родственной душой и строгим собеседником, с которым можно было говорить о самом главном — о совести, о земле, о потере. Для Саши он был не просто другом, а человеком той же почвы: Ангара для Распутина была тем же, чем Байкал для Вампилова, не фоном, а стихией, кормилицей, судьбой. Его Аталанка, где поколениями жили его предки, ушла под воду при строительстве Братской ГЭС — и из этой потери выросла «Прощание с Матёрой».
А потом — совместные поездки в Ангарск. Гостиница «Саяны», дешёвые номера, тишина. Снимали разные комнаты, писали. Вечером сходились, читали друг другу. Вампилов «Утиную охоту», Распутин «Последний срок». Вместе мучились над Зиловым. Сейчас на этом здании — памятная доска здесь работали Вампилов и Распутин. «Саяны» стала их творческой дачей — семьи были рядом, в часе езды на электричке.
Распутин запомнил, как Саня поставил последнюю точку в «Утиной охоте». «Хорошо, сказал Распутин. По-моему, очень хорошо». Вампилов молчал, мял сигарету: «Мне тоже кажется, пьеса удалась. Но хорошую пьесу трудно увидеть на сцене, поэтому её надо делать ещё лучше».
Они были разными — как река и озеро, как тишь и порыв. Они говорили о вечном: о жизни и смерти, о совести и долге, о любви и предательстве.
Распутин вспоминал: «А Саня открыл Борхерта и мне принёс. Признаться, одно время мы ему оба подражали. Но недолго». Они гуляли по Иркутску, ходили друг к другу в гости, встречались на литературных вечерах, в редакции газеты «Советская молодёжь». Постоянные разговоры, споры — о литературе, писателях, философии, методах. Поиск живого, действенного слова. Потребность в нём особенно ощущалась в диалогах друг с другом. Внутренний процесс творчества, спрятанный от посторонних, открывался в разговорах, в душевном согласии-разногласии, в котором нуждались оба.
Перед гибелью Вампилов попросил Распутина сходить с ним за картошкой. Просто за картошкой. Кружили по городу, по знакомым, говорили. «Ощущение: может быть, в последний раз», вспоминал Распутин. Картошку домой они-таки принесли спустя три дня. А потом, на всю оставшуюся жизнь, остались сны:
«Когда я вижу его во сне, я и во сне знаю, что он ушёл и что его не должно быть среди тех, кто остался жить, заниматься своими делами и стареть. Но он снова и снова приходит и остаётся. Всякий раз, когда это случается, я мучительно жду, чем кончится его появление и возможно ли полное возвращение. Я и во сне наблюдаю за его лицом, жестами, словами, как он, очевидно, наблюдал бы за мной. Мы словно бы сравниваем с товарищеским участием, что, какая судьба лучше. Но ответ знает он один».
Это Распутин сказал в год пятидесятилетия со дня рождения Вампилова. Половину жизни без друга. И все эти годы одна и та же мучительная, невозможная надежда: а что, если полное возвращение? Во сне ответ знает только один, тот, кто навсегда остался молодым.
Распутин писал о нём: «Жил и писал, зная свой срок». И ещё, в статье, которую назвал «С места вечного хранения»: слова Вампилова звучат «оттуда, с места вечного хранения, где слово, точно пройдя специальную обработку, не ветшает и от прикосновения к нему излучает таинственный, звенящий свет».
Один писал и старел. Другой навсегда остался молодым. Так они и встречались теперь, в снах и книгах. Молодой Саня и постаревший Валентин Григорьевич. Оба в ранге классиков. Они понимали друг друга без лишних слов — как понимают друг друга люди, выросшие на берегах одной реки.
В Вампилове было необыкновенно развито чувство товарищества. Он не жалел для друзей ничего: ни душевных сил, ни времени, ни средств. У него было правило — всюду, где приходилось платить, он рассчитывался только сам. Голодным товарищ оставался лишь тогда, когда в кармане самого Вампилова не было ни гроша.
Он мог бы стать музыкантом. Мог бы — поэтом. Но он выбрал самое трудное. Он записал в книжку: «Стать писателем, поэтом, ученым — это не только труд, талант, добрая душа. Чуть ли не главное — решиться на этот, видимо, нелёгкий путь, решиться твёрдо и претворять в жизнь это решение. Это подвиг». И он решился.
«Старший сын»: пьеса, которую не пускали
Самые ранние записи, имеющие отношение к «Старшему сыну», датируются 1964 годом. Первоначальное название было «Мир в доме Сарафанова». Будущие персонажи тогда выглядели иначе: Сарафанов — полковник в отставке, потом — настройщик; будущий Бусыгин звался Забродиным и получил характеристику «босяк и нонконформист (озлоблен)»; старшая дочь была Оленькой, «девушкой, пробивающейся на сцену». Потом пьеса называлась «Женихи» — под этим названием в мае 1965 года газета «Советская молодёжь» напечатала первые отрывки. Потом — «Предместье». И только в 1970 году, когда «Старший сын» вышел отдельным изданием в издательстве «Искусство», пьеса получила окончательное название.
18 ноября 1969 года Иркутский драматический театр имени Охлопкова поставил «Старшего сына» — первая в мире постановка. Режиссёр Владимир Симановский прочёл рукопись и решил ставить под свою ответственность: «Если докажу, что он не про Сарафанова-алкоголика и неблагополучных детей, спектакль получит шанс». Вампилов был на каждой репетиции, приходил без опозданий, внимательно следил за происходящим на сцене. Художник Юрий Суракевич вспоминал: «Саша сидел на репетициях от начала до конца, принёс музыку, старинный вальс. Музыка была шикарной».
Первый исполнитель роли Васеньки, артист Геннадий Марченко, вспоминал, как Вампилов помог ему с одной сценой:
«У меня не шла одна сцена — разговор подвыпившего Васеньки с отцом. Режиссёр требовал серьёзности, мне чего-то не хватало… В перерыве между репетициями Саша Вампилов подошёл ко мне: «Мне кажется, что-то не то получается?» — «Да я и сам не пойму, в чём дело…» — «А ты вспомни своё состояние после первой рюмки. Это какое-то особое ощущение… Его можно сравнить с полётом, что-то бесшабашное…» И действительно, стоило мне «войти» в подсказанное состояние — и всё стало на свои места. Появился юмор, лёгкость. А там и следующие сцены стали складываться». Вампилов потом сказал: «Я видел, что на первых репетициях всё шло тяжело и мучительно, но потом спектакль обрёл нужную ему тональность — спокойно-ироническую, и всё получилось».
После сдачи спектакля, по словам народного артиста России Валерия Алексеева, сыгравшего роль Сильвы, с театральных тумб исчезли афиши. Никто не знал, выйдет ли «Старший сын» на сцену. Но премьера состоялась. Иркутяне приняли пьесу с восторгом. В финале Александр Вампилов вышел на сцену — смущаясь, кивнул и поклонился аплодирующему залу. Спектакль продержался одиннадцать лет, был сыгран 218 раз.
А в Москве «Старший сын» шёл в Театре Ермоловой с двух составов. Роль Сарафанова играл один актер — Юрий Медведев, знакомый зрителям по фильмам «Саша-Сашенька» и «Дорогой мой человек». Вампилов присутствовал на всех репетициях, но не дожил до премьеры. Чиновники из Управления культуры говорили: «Пьеса не подходит для советского зрителя», «Советский человек не может вести себя так безнравственно, как Бусыгин», «Бусыгин — самозванец». Якушкина отбивала каждое обвинение.
А через три года со «Старшим сыном» познакомилась вся страна. Режиссёр Виталий Мельников снимал фильм тайно — на задворках Ленинграда, в отселённом доме, без студий. Киношное начальство относилось к пьесам Вампилова с подозрением: вдруг разрешат, а он устроит антисоветский демарш? Пришли известия о внезапной смерти драматурга, и всё равно снимать пришлось полулегально. Евгений Леонов, сыгравший Сарафанова, говорил: «Если я что-то не успел сказать сыну, мне бы хотелось, чтобы об этом ему сказал Сарафанов, потому что лучше Сарафанова никто не скажет». Бусыгина сыграл Николай Караченцов — это была его первая удача в кино. Сильву — Михаил Боярский. Премьеру устроили в Доме кино во время съезда писателей — «как гром среди ясного неба». Картина была принята на ура, и начальству ничего не оставалось, как подписать акт приёма-передачи. В 1976 году в Праге фильм получил приз за лучший сценарий.
По острию лезвия
Есть люди, о которых невозможно рассказывать спокойно. Невозможно — потому что всё в их судьбе соткано из недомолвок и совпадений, из странного света, который они излучали при жизни и который лишь усилился после ухода. Александр Вампилов принадлежит к числу именно таких людей. Я бы сказала — к числу людей, которых жизнь не успела до конца понять, а смерть — до конца принять.
Мне хочется говорить о нём не как о драматурге — об этом написаны тома, — а как о человеке. И ещё — мне хочется, чтобы вы услышали в этих словах голоса тех, кто его знал.
Он был дважды женат. Первым браком — на Людмиле Добрачёвой, студентке филологического факультета, поженились в шестьдесятом, развелись через три года, детей не было. Вторым — на Ольге Ивановской, приехавшей из Братска, — с шестьдесят третьего и до конца. Ольга Вампилова сказала однажды в документальном фильме: «Вампилов был разным». И добавила: «Не было человека более любящего и понимающего жизнь и людей». Одни вспоминают его как весельчака, душу компании. Другие — как неразговорчивого, скромного, замкнутого. И те и другие правы.
Он был из тех людей, про которых нельзя сказать одним словом. В нём жила одновременно и неуёмная жизненная сила, и тихая печаль. Он ходил «по острию лезвия», как говорили друзья. Любил Байкал, рыбалку, футбол, гонял мяч. Играл на мандолине и гитаре, пел романсы. И в то же время — записывал в книжку: «Ничего нет страшнее духовного банкротства. Человек может быть гол, нищ, но если у него есть хоть какая-нибудь задрипанная идея, цель, надежда, мираж — всё, начиная от намерения собрать лучший альбом марок и кончая грёзами о бессмертии, — он ещё человек и его существование имеет смысл».
Цыганка, как Пушкину немка, нагадала ему короткую жизнь. Он и ушёл, немного не дотянув до пушкинских лет. На рабочем столе остался незаконченный водевиль «Несравненный Наконечников». Друзья с печалью и любовью оглянулись в воспоминаниях и написали совершенно обыкновенную жизнь. Кажется, это их смущало, и они всё время должны были чуть «подогревать» слишком простые события, чтобы сделать соразмерными будущей славе своего товарища.
Признание, опоздавшее на жизнь
Он не дожил до своих московских премьер. 17 августа 1972 года он погиб на Байкале, близ посёлка Листвянка — их моторная лодка налетела на полном ходу на затонувшее бревно и перевернулась в ста пятидесяти метрах от берега; он поплыл сам и почти доплыл, но сердце не выдержало ледяной воды. С ним в лодке был друг, Глеб Пакулов, писатель. До тридцатипятилетия Вампилов не дожил двух дней.
Тамара Бусаргина, жена Глеба Пакулова, вспоминала о последнем дне: «Саша, обычно сдержанный, спокойный, явно не находил себе места, был взвинчен, зачем-то опять сел в лодку, стал делать какие-то кульбиты на волнах — таким шалым я его ещё не видела». Они видели, как уже на середине реки он заметил рейсовый пароход из Иркутска и вместо того, чтобы отплыть, помчался к нему на всех парах и стал кататься на волнах.
А вечером, когда они возвращались с рыбалки:
«Саня сидел на руле, я на носу, — рассказывал Пакулов. — Не могу себе этого простить, ведь я был поопытнее. А Саня, известное дело, лихач. В штормовке, грубом свитере, туристских ботинках, ну прямо мореман. Саня окликнул меня, попросил закурить. Дальше — удар, я в воде, перевернутая лодка рядом. Саня плывёт к берегу. Я кричу: Саня, плыви, плыви!»
Он доплыл. Встал на ноги, по пояс в ледяной воде. И упал на спину. Сердце не выдержало.
Но задолго до московских сцен его пьесы уже играли. Первая в мире постановка его пьесы состоялась в Клайпеде — в 1966 году Клайпедский драматический театр поставил «Прощание в июне». К 1970 году пьеса шла уже в восьми театрах страны.
При жизни ему довелось увидеть лишь одну большую премьеру — «Провинциальные анекдоты» в БДТ 30 марта 1972 года, поставленные Александром Товстоноговым (братом Георгия Товстоногова). «Прощание в июне» он видел на прогоне в Красноярске в июне 1972-го — театр Станиславского показывал спектакль на гастролях, Вампилов приезжал на сдачу, спорил с режиссёром о кастинге и добился замены актёра на главную роль. Но московская премьера «Прощания в июне» состоялась 29 октября 1972 года — уже без него. Премьера «Старшего сына» в Театре Ермоловой — 3 ноября того же года. Он ходил на репетиции, видел, как актёры примеряют его слова, будто новую кожу, и всё же первого показа не увидел.
А через год после его смерти начался «вампиловский бум»: к 1976 году «Старший сын» шёл в 52 театрах, «Прощание в июне» — в 31, «Прошлым летом в Чулимске» — в 30, «Провинциальные анекдоты» — в 91. А «Утиную охоту», запрещённую при жизни, впервые поставили в 1976 году — в Кишинёве и Риге. Ни один современный драматург не знал такой стремительной, почти оглушительной популярности: его пьесы стали голосом времени, в котором хотелось говорить тихо, но точно.
Что осталось
После смерти Александра Вампилова чудесным образом произошло то, чего он так долго добивался при жизни. Его творчество наконец было оценено. Рассказы печатали. Фильмы снимали — в Советском Союзе и в Америке. Книги перевели на десятки языков.
Распутин написал: «Вместе с Вампиловым в театр пришли искренность и доброта. Нельзя сказать, что их не было до него — были, конечно, но не в той, очевидно, убедительности; до предела раскрылась чистая душа Сарафанова в «Старшем сыне» и стоном застонала, уверяя: «все люди — братья». Вышла на сцену Валентина, и невольно отступило перед ней всё низкое и грязное — вышла сама страдающая добродетель».
И ещё: «Театр помолодел с его приходом — и не только благодаря возрасту молодого драматурга, но и от свежего и чистого чувства, принесённого им на сцену. Талант Вампилова, непритязательный и обаятельный, естественный и добрый, есть собирание, подобно пчелиному труду, разлитой в мире душевности и красоты. Возле Вампилова теплее, добрее, этим теплом до сих пор греются те, кто знал его, оно исходит от его книг, и оно же дышит со сцены вампиловского театра, начинающего новую и прочную жизнь без старения».
Его мать, Анастасия Прокопьевна, на девятинах подошла к Глебу Пакулову — тому самому, который был с Сашей в лодке, — обняла его и сказала: «Приходи в себя, жить надо. Работай. Саша считал тебя одарённым».
Постскриптум
Я не умею заканчивать. Поэтому — несколько строк. Только строки. Все цитаты — из записных книжек Александра Вампилова: он писал их для себя, не рассчитывая, что их когда-нибудь прочитают. В этой обнажённой откровенности — вся его правда.
«Идиоты не переводятся — они совершенствуются».
О правде:
«Ложь стала естественной, как воздух. Правда сделалась исключительной, парадоксальной, остроумной, таинственной, поэтической, из ряда вон выходящей. Говорите правду, и вы будете оригинальны».
Шестидесятые годы. Оттепель.
О словах:
«Лучшие, самые красивые, возвышенные слова сейчас до того скомпрометированы газетами и ремесленниками, столько от них пыли, плевков и ржавчины, что — сколько надо думать и чувствовать, чтобы эти слова употреблять в их высшем назначении».
Он был сторожем слов. Слово, использованное всуе, — убивает смысл. Он боролся за каждое.
О любви:
«Время нужно только для того, чтобы разлюбить. Полюбить — времени не надо».
«Любовь — творчество, у бездарных она — нудная драма с утюгом в валенке».
«Какое глубокое несчастье — любить по-настоящему или вообразить себе настоящую любовь».
О времени:
«Люди устраиваются в жизни с такой серьёзностью и обстоятельностью, как будто собираются жить лет пятьсот».
Я вспоминаю его с благодарностью. Тихой. Запоздалой. Когда уже возможно поздно сказать «спасибо», а сказать необходимо.
И ещё — одно из последних его писем, незадолго до гибели: «У нас облепиховое лето». Облепиховое лето. Короткое, золотое, с горьковатой сладостью. Спасибо, за облепиховое лето.
А закончить хочется его собственными словами, — они звучат сейчас так, будто он говорит о себе самом:
«Каждый человек родится творцом, каждый в своем деле, и каждый по мере своих сил и возможностей должен творить, чтобы самое лучшее, что было в нём, осталось после него».
Он просил: «Вспоминайте меня весело».
Москва, сентябрь 2026 года. По телевизору, по главному телеканалу страны показывают «Старший сын». Бросаю все дела. Зову сына — он тоже занят, но смотрим вместе. Как всегда, плачу. Сын говорит прочувственно в конце:
— Очень хороший фильм.
Это и есть Счастье!
Ольга АРТЕМЬЕВА, поэт
Примечания:
*Дробь — свинцовая дробь, охотничья. мелкие свинцовые шарики для патронов.
**Травести — театральное амплуа, когда актриса переодевается в мужской костюм и играет роли мальчиков, подростков, юношей (от итальянского travestire — «переодевать»). «Укротитель травести» — звучит как цирковое звание: будто он усмиряет сложное амплуа, как укротитель — зверя. Шутка многослойная: и каламбур на фамилию (Вампилов — Вампиров — вампир, живущий в театре, среди переодеваний и перевоплощений)
***Елена Леонидовна Якушкина была заведующей литературной частью (завлитом) — это театральная должность, которая по сути означает главного редактора и литературного консультанта театра Ермоловой в Москве. Завлит читает пьесы, отбирает репертуар, работает с авторами, защищает пьесы перед руководством и чиновниками.
Источники и литература:
Записные книжки А.В. Вампилова (Иркутск, 1997); сборник «Я с вами, люди» (М., 1988); А. Румянцев. «Вампилов» (М., 2015); В. Авченко, А. Коровашко. «Александр Вампилов: Иркутская история» (М., 2025); В. Распутин. «Истины Александра Вампилова», «С места вечного хранения»; воспоминания В. Розова, В. Шугаева («Зима в Пахре», «Те десять лет» — «Литературная Россия», 1976–1977), В. Андреева, О. Ефремова, Г. Товстоногова, Е. Падве, С. Иоффе, В. Зоркина, О. Вампиловой, К. Токтоновой, Т. Бусаргиной, Г. Пакулова; материалы Культурного центра А. Вампилова (Иркутск); журналы «Москва» (2015, № 6), «Новый Свет» (№ 2); «Восточно-Сибирская правда»; «Российская газета»; «Аргументы и факты» (Иркутск); «Литературная газета»; сайт vampilov-irk.ru; документальный фильм «Я старым не буду» (реж. А. Шишов, Е. Якович, 2008); фельетоны А. Санина (А.В. Вампилова): «Кот на базе», «Лошадь в гараже», «Витимский эпизод», «Кое-что для известности» — газета «Советская молодёжь», 1962–1966
