Автор: На премию им. Демьяна Бедного
Лида не могла уснуть. Ночь стояла глухая, будто выжженная изнутри тишиной, и в этой тишине шевелилось что‑то древнее, бесприютное, словно сама память решила подняться из тёмных углов и встать у изголовья, глядя на неё немигающим взглядом. Слёзы текли тихо, без всхлипов, скатываясь по щекам и падая на подушку. Ей казалось, что если она хоть на минуту сомкнёт глаза, тот самый день снова навалится на неё всей своей тяжестью, и она опять будет стоять там, беспомощная, сжимая лямки рюкзака.
Она вспоминала тот год, когда в их класс пришла Вера, она приехала с родителями из Америки, с этим другим, лёгким светом в глазах, который казался почти нездешним, как будто она привезла с собой оттуда не яркий пенал с душистыми ластиками и красивыми карандашами, не красивый заколки, банты на волосы, а целый иной воздух, прозрачный и звонкий. В престижной спецшколе всё было на своём месте: стены ровные, светлые, коридоры строгие, почти парадные, и оттого жестокость Шайки‑лейки выглядела здесь так, словно кто‑то швырнул ком сырой земли на отполированный паркет.
Но Лида не замечала этого порядка. Она смотрела только на Веру и верила, что эта дружба — навсегда. Не как что‑то хрупкое и обречённое, а как прочная, надёжная вещь, вроде стальной линейки или тяжёлого учебника, который годами лежит на одной и той же полке.
Рядом с Верой почти всегда мелькали ещё три девочки — Катя и Марина и Оля. Дружба с ними делала её жизнь богаче, от общения все становилось ярче, после совместных прогулок и походов в театр, у нее вырастали крылья, становилось светлее, как будто свет дружбы был не общим, а их личным, предназначенным лишь каждой из них. Они гуляли по переулкам, где сирень пахла так густо и сладко, что казалось, будто этот запах сам по себе способен удержать мир от распада.
У каждой из школьниц был свой пенал, и в нём всё должно было быть ярким и душистым. Ластики пахли клубникой или бананом, карандаши были не скучными серыми, а сочными, почти кричащими оттенками, ручки с пёстрыми корпусами, будто из другого мира, где не нужно прятать цвет, чтобы не выделяться. Лида трогала их осторожно, как что‑то драгоценное, и ей казалось, что в этих запахах и этих ярких цветах, и таится настоящая роскошь.
А дома Лида доставала свой собственный пенал, и даже в этих простых, неброских вещах ей виделся какой‑то хрупкий порядок. Она трогала карандаши и ластики по очереди, словно проверяя, что они на месте, что этот маленький, её собственный мир ещё существует. И писали они друг другу письма, не просто на тетрадных листочках, а по‑настоящему. Вкладывали листы в конверты, старательно выводили адреса, клеили марки, будто совершали какой‑то тайный обряд.
Лида помнила каждую марку, как она выбирала её, будто от этого зависела судьба письма, будто правильная марка могла сделать слова настоящими, а не просто чернилами на бумаге. Опуская конверт в почтовый ящик, она чувствовала, как что‑то отрывается от неё и уходит в холодную железную глотку, чтобы потом, через дни и расстояния, вынырнуть в другом ящике, в чужих руках, и стать там единственной правдой на целый день.
Их письма были попыткой соединить разорванное, не просто рассказать новости, а сшить две жизни одной ниткой, чтобы ни ветер, ни чужой смех не могли эту нитку оборвать. И каждое письмо, пришедшее в ответ, становилось для Лиды не вестью, а почти чудом, будто кто‑то там, по ту сторону улицы, по ту сторону города, по ту сторону океана, всё ещё помнил о ней и держал эту ниточку, не давая ей исчезнуть в пустоте.
Но Шайка‑лейка не терпела ничего настоящего. Их жестокость была не просто детской злобой, она была как тёмная материя, всасывающая в себя любой свет. Однажды одна из них, Ира, неожиданно пригласила Лиду на день рождения в гости, и она пошла, потому что в ней ещё жила наивная надежда на то, что мир может перевернуться в один миг и сделать человека счастливым просто так, без причины, и без повода. Может быть, если она станет ближе к ним, мир перестанет быть таким враждебным.
А потом, после праздника, на следующий день в школе, на лестнице, при самой Лиде, они накинулись на Веру, вываливая ей целую кучу глупых гадостей, словно швыряли в неё комья злой лжи. Они сказали, что на дне рождения Лида якобы призналась, будто её функция подруги заключается в том, чтобы знакомить Веру с мальчиками, быть сводней. Слова эти были грубыми, топорными, но в них была какая‑то липкая убедительность, от которой даже у Лиды на мгновение потемнело в глазах. А вдруг она действительно что‑то делает не так, вдруг её дружба — это и правда какая‑то неловкая услуга, о которой никто не просил? Вдруг она чего-то не понимает?..
Вера тогда не повелась на эти сплетни. Через несколько часов она позвонила Лиде и твёрдо сказала, что не верит Шайке‑лейке. Голос её звучал так спокойно, будто она держала в руках невидимую преграду, способную остановить любую грязь.
Их дружба продолжилась, и на какое‑то время Лиде даже показалось, что зло можно просто не замечать, оно рассыплется само, как сухая глина под дождём. Но время шло, и однажды Вера уехала. Родители снова увезли её обратно в Америку. Прощались они обнимая друг друга так крепко, будто хотели запомнить это тепло навсегда, будто если держать друг друга достаточно сильно, никакая граница не сможет их разъединить.
Потом письма стали приходить всё реже, Лида осталась в этой московской школе, без той опоры, которая хоть немного защищала её от холода чужих взглядов. И этот холод был уже не просто школьным, а каким‑то метафизическим, будто за обыденной жестокостью пряталась бездна, равнодушная и древняя, и каждый раз, когда кто‑то смеялся над ней, эта бездна чуть приоткрывалась, показывая свои чёрные зубы.
И теперь, в своей узкой кровати, Лида лежала, сжавшись в комочек, и ей казалось, что она слышит тот самый глухой гул редких автомобилей под окном, и видит бледный, мертвенный свет уличного фонаря, и чувствует, как в груди начинает болеть то место, где некогда жила её детская, чистая совесть. Перед глазами вставали не только брызги из сияющих луж и оранжевый рюкзак, но и те самые конверты, пожелтевшие, аккуратно сложенные, и даже пенал Веры с его ванильными ластиками и яркими карандашами, будто эти вещи тоже хранили в себе попытку удержать мир от распада, но не удержали.
А дальше всё пошло, как пошло. Май стоял прекрасный, молодой и пышный, наполненный густой, хрустящей зеленью только что раскрывшихся тополей и пронзительным, чистым ароматом сирени, бушевавшей в арках старых переулков. Москва была залита мягким весенним солнцем, асфальт возле Никитских ворот, облупившийся местами и сохранивший серые трещины после долгой зимы, казался умытым. В глубоких выбоинах стояли весенние лужи, переливавшиеся на солнце ослепительным, зеркальным блеском. Свежая трава на школьном дворе ярко зеленела, контрастируя со старыми кирпичными стенами.
Лида стояла у этой стены, щурясь от слепившего, радостного света, пока за угол школы, поближе к тёплой бойлерной, уходили курить девочки из старших классов. Они изящно держали сигареты ухоженными пальцами со свежим маникюром, тихо переговаривались и выпускали лёгкий дым в сочные майские стебли. Временами Лиде казалось, что за их красивыми, неподвижными лицами колышется какая-то потусторонняя, ледяная бездна, готовая поглотить всякого, кто не похож на них.
Лида крепко сжимала лямки советского рюкзака, выкрашенного в пронзительный, резкий оранжевый цвет. Он был совершенно новым, мама совсем недавно купила его в магазине «Турист». Лида очень любила этот рюкзак, его яркую непохожесть. К этому моменту Лида уже целых пять лет жила в Москве, но память о Чехословакии, откуда они вернулись, все ещё не отпускала её. Привезённые оттуда заграничные гостинцы, изящная посуда и тяжёлые книги по-прежнему красиво, неподвижно стояли на полках в их квартире, напоминая о днях, когда тамошний воздух казался хрустальным, а на уютных улочках так вкусно, сытно пахло поджаристыми шпикачками и свежей горячей выпечкой.
Лида росла среди этих больших книг и звуков хорошей, чистой музыки, которую отец и мать заводили по вечерам на проигрывателе. Дома, когда выдавался редкий час одиночества, она ставила эти пластинки, закрывала глаза и самозабвенно, легко танцевала посреди комнаты, представляя себе будущую, огромную жизнь. Ей так отчаянно, до сладостной боли в груди мечталось о настоящей, верной дружбе и чистой, как в романах, любви, которая обязательно встретит ее в огромной Москве.
Но прежняя заграничная жизнь, несмотря на всю её внешнюю красоту, оставила в душе Лиды едва заметный, тревожный надлом. В их чехословацкой квартире комнаты не были слишком просторными, но не были и небольшими, тесными; это были обычные, соразмерные человеку комнаты, где, однако, порой нарядные вещи на полках замирали в каком-то глухом, бесприютном испуге, словно между отцом и матерью пролегала невидимая трещина, от которой воздух вокруг становился тяжелым и неподвижным. Настоящего покоя не было и там, но воспоминание о нём всё равно манило своей далекой, нездешней прелестью.
Здесь же, в самом сердце Москвы тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, в английской спецшколе Лиду ждал тяжёлый, удушливый плен навязчивого школьного быта. Школьная повседневность была полна глухого, затяжного изнурения: здесь пахло подгоревшей в столовой запеканкой, хлоркой, которой уборщицы до блеска натирали холодные лестницы, сменкой и влажным шерстяным сукном зимних пальто, до сих пор не убранных из тесных раздевалок. На переменах в коридорах стоял истошный, утробный гул сотен голосов, сквозь который прорывался резкий, казённый звон колокола.
В этой школе Лида за пять лет так и не смогла стать своей. Город вокруг уже жил предчувствием великого слома: Тверская, ещё называвшаяся улицей Горького, пестрела первыми кооперативными вывесками, у кинотеатров продавали распечатанные на принтерах плакаты с американскими актёрами, выстраивались угрюмые, бесконечные очереди за дефицитом. Лиде казалось, что другие ученики класса говорили по-английски с ленивым, высокомерным изяществом, а Лида путалась в словах, слова казались ей незапоминаемыми, чужими, она боялась, что никогда не освоит этот язык.
Её оранжевый рюкзак и тихая начитанность сразу отделяли её от остальных. Пространство школы казалось Лиде зловещим лабиринтом, где за каждым углом караулила невидимая, бездушная сила. Всем в классе заправляла Шайка-лейка, скрытая группировка девочек с тяжёлыми лицами и спокойными глазами номенклатурных детей. Их статус подчёркивался безупречной, дорогой одеждой, они уже носили варёные джинсы и импортные пуховики, а на их груди красовался их особый, тайный знак, приколотые к груди значки членов группы «Ласковый май».
Жалкий, сиротский голос Юры Шатунова о белых розах и бессильной дворовой тоске странно и жутко сочетался с их громким смехом и чувством полного торжества, словно эта музыка вызывала из темноты тайных, невидимых духов злобы. Лида, привыкшая к совсем другим звукам и мыслям, пыталась уйти от них в учебу, но строчки слепли на бумаге. Дома тоже всё рушилось. Отец возвращался бледный, мать разрывалась между работой и детьми, вещи чехословацкие казались чужими и ненужными в этой стремительно меняющейся, бурлящей Москве.
Однажды Лида осталась одна посреди бьющего в окна яркого солнца, сжимая свой оранжевый рюкзак. Силы её кончились, какая-то темная, чужая воля подчинила себе ее разум, и она сдалась внутри своего сердца. Тогда к ней подошла Наташа. Она была совсем тихая, незаметная, с тёмными простыми волосами, одетая в серый свитер и скромное пальто. От Наташи исходило странное спокойствие, словно она знала о мире нечто такое, что недоступно другим. С Наташей никто не заговаривал, её присутствие терпели как неизбежную обособленность. Наташа протянула Лиде книгу, это был потрёпанный Диккенс в дореволюционном переплёте.
Они начали тайно обмениваться книгами. Это была их общая, скрытая от мира работа по спасению друг друга. В этих книгах, пахнувших старой бумагой и чужим, благородным счастьем вперемешку с горем, Лида находила покой. Наташа не требовала от неё слов, она просто сидела рядом на подоконнике, и от её близости Лиде становилось тепло, словно сквозь окна класса грело яркое солнце.
Лида полюбила эти минуты, наполненные запахом старых переплётов и тихим дыханием нового друга, хотя порой ей казалось, что они вдвоём сидят на самом краю вечности. Но Шайка-лейка не прощала чужого, несанкционированного утешения.
В один из майских дней, когда солнце стояло высоко и торжественно, Лида шла по школьному двору. Наташа семенила чуть впереди. Вдруг из-за кустов буйно цветущей сирени вышли они, четыре девочки во главе со своей вожатой, на груди которой хищно блестел их заветный значок. Лиде на миг почудилось, что лица девочек превратились в застывшие маски без глаз.
— Наташа, — громко сказала Вика, одна ярких представительниц Шайки-лейки, — ты куда? Посмотрите на неё, у неё вещи грязные, посмотрите на неё!
Наташа остановилась. Она не обернулась, только плечи её судорожно поднялись, защищая тонкую шею. Девочки обступили её, начиная мерзкое, ритмичное улюлюканье, их лица изменились от чувства полной безнаказанности. Вика посмотрела на Лиду своими пустыми, маленькими глазами, в которых металось нечто бесовское:
— Ну что, Лида, ты с нами или с этой дурой? Давай, толкни её, она же смешная!
И Лиду пронзил испуг. Этот испуг был древний, животный, страх перед глухой стеной домашней тесноты и чужими, мёртвыми английскими словами. Ей страстно, до темноты в глазах захотелось стать частью этой сильной, благополучной стаи, получить их уважение, раствориться в их уверенном большинстве, чтобы её больше никогда не трогали. Она испугалась, что если откажет сейчас, её мечта о любви и признании обратится в вечный, позорный ад на задворках школы. Тёмное безумие овладело ею. И она предала Наташу.
Лида сделал шаг вперёд. Её лицо перекосилось в искусственной, жалкой улыбке.
— Дура, — крикнула Лида чужим, сорванным голосом в спину Наташе.
Шайка-лейка одобрительно, победно захохотала, заулюлюкала и бросилась бежать вокруг испуганной девочки. И Лида, потеряв разум от ужаса и внезапного, постыдного освобождения, побежала вместе с ними. Она бежала, высоко поднимая ноги, любимый оранжевый рюкзак неловко прыгал на её спине, хлопая ремнями и крича своим ярким, постыдным цветом на весь солнечный двор.
Лида перепрыгивала через облупившиеся края ям, её кеды с плеском дробили светящуюся воду, и брызги из переливающихся на солнце луж летели во все стороны, падали на траву, в которой осталась лишь тень от преданной ею дружбы. Наташа так и не обернулась. Она только ниже опустила голову и исчезла в одном из школьных закоулков.
Прошли многие годы. Жизнь Лиды выстроилась и устоялась, постирались из памяти холёные наглые лица школьных врагов, исчезла из мира сама та страна, и специальная школа превратилась в туманное воспоминание. Иногда, когда в центре Москвы зацветает сирень и молодой, тёплый ветер гуляет по асфальту старых переулков, Лида, просыпается среди ночи.
Она садится на кровати, и в груди у неё начинает болеть то место, где некогда жила её детская, чистая совесть. Её охватывает чудовищный, неподъёмный стыд. Этот стыд не имеет возраста, он не утих со временем, а наоборот, сгустился, превратился в тяжёлый свинец, который лежит на самом дне её существа.
Она видит перед собой до мельчайших подробностей яркую майскую зелень школьного двора, серый Наташин свитер и скромное пальто, раскрытую книгу. Оранжевое пятно её собственного рюкзака, того самого, нового, который она так сильно любила в детстве, горит в этой праздничной, весенней памяти озорно и весело. А в глазах до сих пор стоят те майские искры и летящие брызги из сияющих, переливающихся на солнце луж, которые она топтала в безумном беге за чужой жестокостью.
Лида знает, что сейчас она отдала бы многое, чтобы просто вернуться в тот солнечный день, и не стать частью стада. Но время работает как односторонний поршень. Оно ушло вперёд, заколотило прошлое наглухо, и ни одна слеза, ни одно запоздалое раскаяние не могут проникнуть сквозь этот железный засов. Лиде кажется, что Наташа унесла с собой часть её собственной живой души.
Лида сидит в темноте своей московской квартиры, смотрит на бледный, мертвенный свет уличного фонаря, слушает глухой гул редких автомобилей и понимает, что ей придется уйти в вечность с этим вечным стыдом за слабость, которую она совершила сама, добровольно, ради минутного спасения под звуки чужой, сиротской песни.
Ольга АРТЕМЬЕВА
(Лилия Гауди)
