Автор: Еженедельник наш иногда ведёт и шефскую работу, как выразились бы годах в 1970-80-х — в смысле «алло, мы ищем таланты». Поколение стихийных блогеров пора перевоспитывать в сознательных публицистов! Против их воли этого, конечно, не сделаешь — и вот, пообщавшись с желающими в Молодёжном парламенте столицы, мы таланты добыли. Раньше с нами сотрудничала Артель вольных критиков (филфак МГУ), для которой и возникла рубрика «Лицей», потом как-то подрасстроились связи («горчинка» редкомментариев, видимо, перебивала сладость публикации), но свято место пусто не бывает. Проект Ирины Аникиной «Прокаст» вливает свежую журналистскую кровь в меха нашего издания!
Образ трамвая — один из самых узнаваемых и символичных мотивов в русской культуре XX и XXI веков. В эпоху стремительной урбанизации и социальных потрясений этот вид транспорта стал для авторов не просто деталью городского пейзажа, а сложной метафорой судьбы, времени, ностальгии и самой истории.
Литература: машина времени и удушающая реальность
В русской поэзии и прозе начала и середины прошлого столетия трамвай часто выступает как мистический или роковой транспорт, несущий героя сквозь эпоху. В знаменитом стихотворении Николая Гумилёва «Заблудившийся трамвай» (1919) вагон срывается с привычного маршрута и превращается в машину времени, уносящую лирического героя сквозь пространство и эпохи, становясь предчувствием собственной гибели и исторических катастроф. В романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» трагическая гибель председателя Массолита Михаила Берлиоза на Патриарших прудах запускает всю мистическую цепь событий в Москве и доказывает, что предсказания Воланда сбываются с абсолютной точностью.
Иначе трамвай звучит в финале романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго», где главный герой умирает от сердечного приступа, пытаясь выбраться из душного, сломавшегося московского вагона. Здесь транспорт символизирует удушающую реальность нового времени, из которой человек уже не может вырваться живым. Спустя десятилетия, в поэзии уральского автора Бориса Рыжего (1974–2001), трамвай становится одним из главных сквозных мотивов, олицетворяя родной Свердловск, ушедшую юность, окраины 90-х и неразрывную, щемящую связь с прошлым.
Музыка: зеркало позднесоветского отчуждения
В отечественной музыке, особенно в поэтике русского рока 1980-х годов, городской транспорт стал главным зеркалом позднесоветской реальности, объединив Ленинград Виктора Цоя и Александра Башлачёва, Омск Егора Летова и Новосибирск Янки Дягилевой в единое пространство отчуждения и поиска свободы. У Цоя ночной последний трамвай в песне «Видели ночь» превратился в символ полной свободы и молодости, катящейся по инерции в неизвестность сквозь холодный мегаполис.
Для череповецкого поэта Александра Башлачёва, который в ленинградский период своей жизни работал кочегаром в легендарной угольной котельной «Камчатка» на улице Блохина и каждый день добирался на смены мимо рельсов Петроградской стороны, трамвай стал устойчивым образом холодного городского быта и автоматизма жизни. В его знаменитой песне «Музыкант» герой после кабацких выступлений обречённо садится в трамвай и, «как водится, едет домой», возвращаясь в унылую повседневность (а в сатирическом номере «Не позволяй душе лениться» упоминается «трамвай тесный», в котором ликует трудовой народ).
Для Егора Летова гремящий омский «Трамвай» стал воплощением абсурда, индустриальной рутины и безжалостной системы, перемалывающей личность. Янка Дягилева в своей знаменитой песне «По трамвайным рельсам» увела героев из душных вагонов прямо на шпалы новосибирских окраин, превратив путь вдоль дымящих заводов в хрупкую и тревожную попытку побега из «клетки» повседневности. Эта традиция продолжилась и позже: в петербургском роке, например, в песне «Спи в заброшеном доме» группы «Сплин» этот транспорт сохраняет статус философской метафоры жизненного пути, где у каждого пассажира своя остановка и свой билет.
Кинематограф: пространство случайностей и фатума
В советском и российском кинематографе вагон трамвая часто служит идеальной замкнутой локацией, где случайно пересекаются судьбы совершенно разных людей, или же выступает маркером конкретной исторической эпохи. В лирической комедии Эльдара Рязанова «Девушка без адреса» (1957) общественный транспорт становится пространством счастливой случайности и романтики, дарящим надежду на то, что в огромном городе люди обязательно найдут друг друга. В картине Михаила Козакова «Покровские ворота» (1982) трамвайные пути на Чистопрудном бульваре задают неповторимый, уютный и ностальгический ритм Москвы 1950-х годов, символизируя уходящую эпоху коммуналок и искренности.
Особое место трамвай занимает в киновселенной Алексея Балабанова, для которого этот транспорт стал одним из главных сквозных символов предопределённости и движения по заданным рельсам, с которых невозможно свернуть:
«Брат» (1997): грузовой трамвай, участвующий в знаменитой сцене погони и перестрелки на фоне полузаброшенного Петербурга 90-х, подчёркивает жёсткость и бескомпромиссность времени, в котором привычный мир окончательно рушится.
Война (2002) и «Жмурки» (2005): в этих картинах режиссёр использует рельсы и окружение их как способ показать течение жизни и саму Россию — от тревожного ритма московского мегаполиса до гротескного ландшафта криминального Нижнего Новгорода.
«Кочегар» (2010): лента перекликается с эстетикой старых ленинградских котельных, где когда-то трудились Цой и Башлачёв. Повторяющиеся кадры одинокого Якута, едущего в холодном вагоне под гитарные переборы, подчёркивают его полную отчуждённость. Примечательно, что в салоне этого вагона висит советская билетная касса-копилка, хотя действие происходит в середине 1990-х — эта деталь словно возвращает зрителя в позднесоветскую эпоху и показывает, что время здесь застыло.
«Я тоже хочу» (2012): в последней картине Балабанова трамвай выступает уже как экзистенциальный образ — неспешный переход из суетного городского пространства в мистическое путешествие к Колокольне Счастья.
Показательно, что образ пустого трамвая стал сквозным для всего творчества режиссёра и в итоге воплотился в бронзе: в 2026 году в родном для него Екатеринбурге открыли первый в России памятник Балабанову, где он сидит в таком же опустевшем вагоне — словно вечный пассажир собственной кинореальности.
Дорогие читатели, заранее благодарю вас! Пусть ваш день будет ярким, а жизнь, как трамвай, всегда будет идти по рельсам.
Даниил ГОРОДЕЦКИЙ
От редакции: Сюда можно было бы прибавить и «Рабу любви» (где финал фильма построен на движении трамвая в светлое будущее от прошлого Гражданской, затронувшей киноэлиту), а затем «Трамвай желание», и «Додескадэн», и ещё, наверное, целое депо трамваев уже зарубежных, но хорошо что взята отечественная выборка, чтоб ассоциации всё же имели рамки. Главное — схвачено, «трамвай — как метод»: метод кинематографического запечатления времён и настроений. Трамвай как рамка в демонстрации городской действительности — а именно этот «кадр в кадре» грузового трамвая и предложил в первом «Брате» Балабанов, уроженец арт-хауса, оттуда ушедший «в народ».
«Трамвай задавит нас наверняка (…) и пропадёт» — та самая упомянутая песня «Гражданской Обороны», суровая текстом, но в контрасте с ним удивительно прозрачная звучанием. Некогда чёткий маркер прогресса, превращая конную тягу в механическую — сперва паровую (и называли такой трамвай москвичи нежно «паровичОк»), затем электрическую, у Егора Летова превратился чуть ли не в символ того, что он называл в песнях «тоталитаризам», с сибирским своим прононсом. В этом — важная историческая симметрия с ассиметрией идеологической. Маяковский тот же питерский трамвай, запечатлевая события Великого Октября, делал своего рода агентом перемен, у него трамваи «шли уже при социализме», а сибирские панки от трамвая прячутся, гуляют по трамвайным рельсам (критически изучая маршрут-проект), иногда даже на рельсы эти ложась («ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах»)…
Неплохо для начала, коллега! Сразу же добавляем рубрику «Кинофакультатив» к «Лицею», а то у нас там скучно-военно на данный момент. Заслуженно! Ждём новых работ.
Д.Ч.
