Автор: «Я думаю, что отношения заканчиваются, когда ты перестаёшь быть нужной. На тебя перестают строить планы, и нет больше смысла за что-то там бороться. Как можно бороться за то, что уже умерло? То, что умерло, можно оставить там, где оно умерло, или торжественно похоронить в другом месте чуть позже.
Современным людям всё даётся просто: и сближаться, и расставаться. Конечно, всё это не так, скажете вы, но я здесь не для дискуссии. Я презираю дискуссии ввиду их бессмысленности. Прежде я могла спорить днями и ночами, я требовала быть услышанной, я заставляла быть понятой. Но потом однажды, когда-то, я впервые поняла, что это бесполезное дело, бездарное и энергозатратное.
Мир таков, каков он есть, потому что никому нет дела до мнения другого человека. Каждый живёт свою боль. Есть люди благодарные, люди с совестью, но и у них эгоизм перевешивает, стоит посягнуть на их святыни. А святыни у них сокровенные: не влезай, убьёт.
Я никогда не стремилась к расставанию с человеком. Сама мысль о том, что любовь можно потерять по глупости, делала меня больной. Я не верила в то, что чудо под названием „мы“ можно растоптать. В какой-то момент я догадалась, что никакого „мы“ не было никогда, не существовало. Я свято верила в иллюзию, и мне стало по-настоящему страшно.
Потом надо было научиться перестать верить в то, что страх страшен настолько, чтобы я его боялась. На это ушли годы».
Она выдохнула эти слова, будто стряхнула с плеч что-то тяжёлое и уже ненужное. И в тот же миг осень будто подхватила их и унесла прочь, растворив в прозрачном воздухе, где не было ни горечи, ни упрёка, только лёгкая, почти незаметная пустота, в которую наконец-то мог войти новый день.
И в тот миг, когда кажется, будто всё уже сказано и ничего нового не случится, именно тогда и начинается самое настоящее. Не громкое, не героическое, а то, что ложится на плечи, как лёгкий холод, и заставляет вдруг заметить, как дрожит на ветке последний лист, будто хочет что-то прошептать, да не решается. Может быть, так было написано именно про этот день.
Гоголевский бульвар, сентябрь 1997 года. Осень не кричала о себе, не металась ветром и не сыпала дождём; она стояла нарядно, ровно, с достоинством, как взрослый холёный человек, пижон и любимец общества. Солнце было не жарким, а внимательным: оно касалось всего по очереди (скамейки, чугунной решётки, мокрого асфальта, Сашиного плеча), словно проверяло, всё ли на месте. Время будто чуть замедлилось, как бывает, когда ждёшь чего-то, и от этого каждая мелочь становилась важной: поворот головы, случайная улыбка, тень, скользнувшая по дорожке.
Саша шла рядом с подругой, смеялась, но смех получался не совсем её, а получался её новый сегодняшний, ещё незнакомый ей, смех. А Саша была такой тогда, вроде бы тёплая, а всё равно чуть колется, задирается в мелочах. Она была стройная, невероятная красавица, чьи длинные русые волосы ловили косые сентябрьские лучи, вспыхивая мягким золотом.
Вдруг из-за поворота вынырнул улыбчивый Максим, размахивая руками, будто хотел разогнать неловкость, и тут же вытолкнул вперёд Алексея: «Это Лёша. Он психолог. И вообще человек, который всё понимает».
Алексей не спешил занимать пространство. Он стоял так, будто заранее оставлял место для тишины, и эта его сдержанность заинтересовала Сашу. Она мельком окинула его взглядом: стройный, с мягкими движениями, его тёмные, почти чёрные волосы слегка трепал лёгкий ветерок, а карие, тоже почти чёрные глаза смотрели внимательно и глубоко. Когда он улыбнулся, не сразу, а будто сначала проверил, уместно ли сейчас улыбаться, у Саши внутри что-то тихо щёлкнуло, как ключ находит скважину.
Они пошли вчетвером, но почти сразу пары сложились сами собой, без слов, как складываются тени, когда солнце меняет угол. Саша оказалась рядом с Алексеем, и их шаги совпали мгновенно, будто они уже ходили так когда-то, или всё же никогда не ходили прежде, но могли бы ходить. И в этом совпадении не было ничего удивительного, и в то же время оно казалось чудом: как будто мир на секунду подстроился под них.
Она замечала вещи, которые проскальзывали мимо: то, как он чуть щурится, когда солнце бьёт прямо в глаза, как перед каждой фразой он не прислушивается к себе, а говорит сразу прямо и четко. Ей хотелось запомнить всё до последней детали, потому что казалось: если упустить хоть одну, вся эта хрупкая гармония рассыплется. Ей было грустно в тот день, она хотела отвлечься от печали чужим новым человеком, его миром и тем, чем он готов поделиться с ней.
Он говорил о пустяках, о том, как странно, что люди боятся не холода, а того, что тепло может закончиться внезапно. И в его голосе было что-то от уверенного, глубокого потока: не рассказ, а течение, в которое можно просто войти и плыть, не думая о том, куда вынесет. Саше, разгорячённой собственной внезапной откровенностью, эта её уверенность казалась вызовом. На ходу, перепрыгивая через чугунные цепи ограждений, она со смехом засыпала его дикими историями из своей бесшабашной студенческой жизни: как однажды ночью они с ребятами пробрались через забор в самом центре Москвы к любимому памятнику Шемякина, как уезжала в чужой город без копейки денег в кармане, а потом возвращалась оттуда с огромной, по тем временам, кучей денег, выиграв пари у нового русского, просто чтобы посмотреть на рассвет не спала ночью, и как бросалась в любовь, как в ледяную воду, чувствуя в этом безумном, весёлом отчаянии высшую свободу.
Алексей слушал молча, но в его глазах, подёрнутых тенью, проступало странное, глубокое внимание, словно он завороженно изучал это её неуёмное, яростное жизнелюбие, эту бесстрашную готовность играть с краями бездны.
А потом он заговорил о пациентке. И тут осень, которая до этого была такой яркой и ясной, будто стала чужой.
«У меня была пациентка, — сказал он тихо, будто боялся нырнуть в этот светлый день. — Ей казалось, что мир говорит с ней знаками. И эти знаки стали ей угрожать. А потом она решила, что единственный способ их остановить, это уйти».
Саша замерла на секунду, и в этой короткой паузе мир будто стал прозрачнее: сквозь него проступили и солнечные блики, и тяжесть его слов, и её собственное дыхание, ставшее вдруг слишком громким. Ей было неловко не от его истории, а от того, что она не знала, как правильно вместить её в себя. Хотелось сказать что-то умное, взрослое, но в голове крутилось только одно: «Прости, что ты это несёшь».
Но она не сказала этого. Вместо этого просто тихо спросила: «А что ты делал, когда понял, что ей страшно?»
Алексей помолчал, подбирая слово, как подбирают камешек со дна реки, чтобы он был гладкий и не резал ладонь.
«Я заставлял её смотреть на оконное стекло, по которому ползла сонная муха, — сказал он, и голос его стал почти осязаемым. — Мы часами сидели на её тесной кухне, слушали, как свистит старый чайник, как глухо скрипит под чьими-то шагами половица у порога, ловили густой, сладковатый запах подгорающей хлебной корки. Я хватал её за руку и заставлял трогать пальцами холодную, грубую шерсть её зимнего пальто. Мы судорожно, цеплялись за эти мелкие, пустяковые крохи здешней жизни, выстраивали из них хрупкую стену, пока те огромные, торжествующие чужие голоса в её голове не начинали наконец затихать, превращаясь в далёкий, бессильный шум. Это была любовь.»
И Саша вдруг поняла: вот оно, самое настоящее. Не красивые слова, не обещания, не клятвы на фоне заката, а вот это: два человека идут рядом, и один осторожно держит другого за рукав, чтобы тот не провалился в темноту. Саше до боли, до внезапного сладкого замирания сердца захотелось, чтобы он вот так же, кому-то другому, рассказывал потом о ней, о Саше. Замечал, как она дышит, как молчит, как смотрит на эти опадающие листья. Только тогда, сквозь чужой внимательный взгляд, она наконец смогла бы почувствовать себя по-настоящему живой.
Когда он виновато покосился на неё и сказал: «Прости, не могу не думать об этом», она покачала головой и тихо ответила:
— Нет. Спасибо, что рассказал. Мне важно было это услышать.
И в этом не было ни безразличия, ни зависти с её стороны, лишь молодое ощущение чужого пространства. Просто признание: я вижу тебя.
Солнце продолжало скользить по бульвару, листья тихо шуршали под ногами, и осень, будто одобрительно кивнув, снова стала ровной и светлой. Но теперь в этой ровности было больше изысканной, строгой тоски.
Саша бросила быстрый взгляд на профиль Алексея, на жёсткую складку у его губ, когда он смотрел вдаль, и в сухом, пахнущем увяданием воздухе бульвара остро обозначилось присутствие чего-то третьего, предначертанного, что уже невозможно было отменить.
Те двое, что шли сзади, давно и незаметно попрощались, уехали кто куда, растворившись в гуле вечерней Москвы, да они и были не нужны здесь дальше в этой истории. Бульвар незаметно вывел их к Пушкинскому музею, и они, не сговариваясь, повернули, медленно двинувшись в сторону Моховой.
В кармане лежал тёплый, тяжёлый каштан, она подобрала его на днях в Париже у чугунной ограды, и теперь время от времени касалась пальцами шершавой скорлупы, словно проверяя: да, мир всё ещё вещественен, всё ещё состоит из деталей. Из запаха мокрой листвы, из хруста сухих веток под ногами, из холодного блеска витрин, в которых отражались и тут же рассыпались на тысячи осколков последние лучи солнца.
Она улыбалась, не широко, не на показ, а так, как улыбаются, когда находят что-то своё, давно забытое: тот самый миг, когда время перестаёт бежать и просто дышит рядом. И в этот миг Москва казалась не городом, разрываемым новостями и делами, а огромным живым существом, которое тоже умеет замирать, чтобы послушать, как падает лист.
Оказавшись во дворе журфака МГУ, они почему-то полезли туда, наверх, на крышу здания слева от журфака, во дворе за библиотекой, по боковой длиннющей лестнице. Сашу завораживала эта ночная почти, темная таинственность происходящего. Железо лестницы было холодным, под ногами гулко отзывалась пустота притихшего двора, а вверху, над головой, распласталось бездонное сентябрьское небо. Близость родного факультета согревала своим особым, знакомым до каждой трещины на стене теплом. Она была заинтригована, сердце билось чаще, и в этой внезапной темноте, в тайне этого медленного подъема вдвоем, было то самое, полное ощущение жизни, которого она так долго ждала.
Они стояли на крыше и разглядывали все вокруг: мерцающие, дрожащие огоньки, частично раскинувшуюся их взору дивную огромную, притихшую ночную Москву. Сентябрьский ветер шевелил волосы, обдувал лицо, принося запахи сырого камня. Город внизу дышал тысячами чужих жизней, равнодушный и величественный в своей сонной ночной красоте. Алексей долго и неподвижно всматривался в эту светящуюся бездну, а затем медленно повернулся. Лицо его в рассеянном полумраке казалось бледным, почти застывшим.
Голос его, потеряв прежнее настроение, зазвучал пугающе ровно: «Она умерла, понимаешь. Я не смог её удержать».
Он решил, что он тоже готов уйти, что эта чёрная пустота внутри стала невыносимой. Он не был готов жить с этим чувством вины в смерти девушки. Тогда Саша поняла, что дело зашло слишком далеко. Вся таинственность этой ночи и близость родного двора журфака вдруг обернулись чем-то жутким, противоестественным.
Алексей между тем достал блокнот, вырвал из него листок и прямо там, на каменном парапете, под тусклым светом далекого неба быстро написал посмертную записку. Он поставил размашистую подпись и, глядя на неё безумным, изнурённым взглядом, потребовал от Саши нереального.
Помня её дикие рассказы о бесшабашных поступках, он просит её сбросить его с этой крыши старинного здания. Чтобы всё это наконец закончилось. Она-то сможет…
Все это происходит совершенно неожиданно для Саши. Она старается не теряться внешне, лицо её остаётся спокойным, но внутри все закипает от возмущения и досады. Она смотрит на записку, на этого чёрного в ночи человека и резко говорит:
— Ты всерьез подумал, что я это сделаю? Ты с ума сошел? Лишить человека жизни?! За кого ты меня принимаешь?
И раздосадованная, медленно, ступенька за ступенькой, она на высоких каблуках и в джинсах, спускается по темной лестнице вниз. А шпильки-каблуки скользят по тонким холодным железным ступеням.
Она идёт, задыхаясь от мрачной пустоты, стремясь как можно скорее покинуть этот страшный ночной двор. Шаги её гулко и сердито отзываются трепетом в тёмных огромных окнах, но внизу, через несколько шагов от подножия лестницы, в густой темноте за библиотекой её тут же окружает стая диких московских собак.
Они возникают бесшумно, зловеще, отрезая путь к отходу. Их серые спины лоснятся в полумраке, из пастей вырывается хриплое рычание, а вожак стаи низко приседает, готовясь к прыжку.
Саша замирает у ступенек, парализованная внезапным, первобытным страхом. Алексей, помедлив, тоже спускается вниз. Он видя опасность выходит вперёд, громко и внятно приказывает собакам разойтись, он замахивается на собак и они его слушаются, как хозяина. Он разгоняет стаю вокруг поражённой Саши. Псы, трусливо скуля и огрызаясь, растворяются в чёрных провалах Моховой.
Наступает чуткая, мёртвая тишина, в которой слышно лишь их прерывистое дыхание. И в этом тёмном университетском тупике, пахнущем московской осенней ночью, Саша сквозь остывающий испуг вдруг ощутила всю страшную, нелепую связь этого вечера, где жизнь и смерть так близко коснулись друг друга. Они разошлись по домам, как эти дикие безумные собаки. И утро нового дня было совсем иным, чем все предыдущие утра.
Она потом встретила его спустя время, в клубе с Максимом. Они стояли у барной стойки, весёлые, немного пьяные. Отвратительно весёлые, чуть пьяные. Месяц прошёл или полгода, кто считает время…
Он даже поздоровался со мной в ответ, как будто не было этой осенней прогулки, и не было меня, и не было его там в его пустых глазах. И всё это мне привиделось той ночью на Моховой.
Ольга АРТЕМЬЕВА
(Лилия Гауди)
