Автор: Меня давно подмывает написать о Станиславе Рассадине, литературном критике, писателе, стоящим особняком среди литераторской братии в силу широчайшего кругозора, таланта полемиста и стилистически отточенного пера. А сейчас, когда близится март, еще и повод возник, — 4 марта 1935 года Станислав Борисович родился, 20 марта 2012 года его не стало…
Выпускник филологического факультета Московского университета, Станислав Рассадин был прирожденным литератором, автором многочисленных книг, статей, рецензий. Однако называть его литературоведом и критиком — значит сузить круг его трудов, его интересов и возможностей. Да, был и критиком, причем очень строгим, въедливым, пристрастным. Был и литературоведом, но не академического толка, без натужного и утомительного наукообразия. Более того, как проницательно заметил один его почитатель, многим «остепененным» филологам стоило бы поучиться у Рассадина, умевшего писать доступно и увлекательно, неизменно открывая новое, неизвестное в жизни и творчестве канонических фигур русской словесности…
Не помню в точности, к сожалению, когда познакомился со Станиславом Борисовичем; во всяком случае, представил меня ему прозаик и издатель Юрий Кувалдин, выпустивший книги Рассадина – «Очень простой Мандельштам» и «Русские, или Из дворян в интеллигенты». Случилось это, наверное, в 1994 — такая дата стоит на книге «Гений и злодейство, или Дело Сухово-Кобылина», форзац которой украшает лаконичная надпись: «Юрию Крохину – дружески».
Вступительная статья к книге об авторе трилогии «Картины прошедшего» (пьесы «Свадьба Кречинского», «Дело» и «Смерть Тарелкина») принадлежит блестящему историку Натану Эйдельману.
«Как написать биографию писателя, его «души в заветной лире», поняв, исследовав эту душу, не потревожив ее притом слишком грубым сегодняшним прикосновением, — поисками наилучшего ответа на этот вопрос Рассадин был занят в своих книгах о драматургах, поэтах. Сложные и в то же время естественные, «в природе вещей», его ассоциации в связи с Фонвизиным, Пушкиным, Дельвигом, Денисом Давыдовым, Языковым, Бенедиктовым, Вяземским неожиданно взламывают привычное биографическое движение, соединяя отдаленные понятия и даже хронологически разные миры…Что до Сухово-Кобылина, то метод изучения, избранный его биографом, многое позволяет разглядеть в прогнозах гениального драматурга — в прогнозах, где, конечно, важна не буквальность угадки, но печальность ее».
…В 1993 году Юрий Кувалдин издал подготовленный Мандельштамовским обществом сборник «Сохрани мою речь…» (составители Олег Лекманов и Павел Нерлер). Вошел в него и написанный по предложению издателя мой очерк «Взмах маятника». Станислав Рассадин откликнулся статьей «Похвала одиночеству», опубликованной в №8 (42) газеты «Век». Процитирую ее фрагмент.
«..Слегка стесняясь своей умиленности, держу в руках свежий сборничек, посвященный как раз ему, Мандельштаму, «Сохрани мою речь…» (номер 2-й, а первый я постыдно прохлопал)…
В очень хорошей статье Юрия Крохина сопоставлены Бродский и Мандельштам; в чем-то даже сведены воедино. В частности, мандельштамовское, трагически знаменитое: «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…» — и из Бродского, также давно зацитированное: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я вернусь умирать…» Стоп! Ведь у Бродского, коли сам я не ошибаюсь, «приду умирать»?
Но если даже тут обмолвка, до чего же она мне понятна, даже мила! Ибо выражает глубоко одиночную, индивидуальную тягу к обоим поэтам, прихотливо сближающую их друг с другом более их действительной близости. Родство Мандельштама и Бродского для автора определено и тем, что нам вольно объявить чересчур субъективным фактором: для поколения Крохина оба приходили из самиздата, из подполья, куда Мандельштам, физически уничтоженный в лагере, был запрятан духовно и откуда Бродский прорастал сквозь надежно утрамбованный асфальт. И ведь верно! В конце концов сам смысл существования поэзии и поэтов — в том, какой неповторимый след они оставят в каждом из нас, как они нас преобразят — на их, но и на наш манер…»
Привел эту выдержку не из хвастовства, — вот, дескать, сам Рассадин меня похвалил! Я-то как раз довольно скептически оцениваю этот очерк; интересны суждения критика о поэтах и поэзии, его литературные предпочтения…
Но вот мнения тех, кто внимательно читал статьи, рецензии и книги Рассадина.
«…Прежде всего Станислав Рассадин – писатель. И уникальный – писатель о писателях и литературе. Главные герои его эссе, документально-художественных исследований и книг – писатели и даже литературные герои, — писал поэт Олег Хлебников к 80-летию Станислава Борисовича, до которого тот, увы, не дожил. — И тут вспоминаются Юрий Тынянов, Иннокентий Анненский и Владислав Ходасевич (особенно «Кюхля» и «Смерть Вазир-Мухтара» Тынянова, «Книги отражений» Анненского, «Державин» и «Некрополь» Ходасевича). Рассадин, безусловно, из этого ряда, их продолжатель и «собеседник на пиру».»
И еще оценка, тоже посмертная, — Арсения Замостьянова, заместителя главного редактора журнала «Историк».
«Все-таки разговоры о классике – лучшее, что он написал. И оказалось, что не на беду его вытеснили в эту просветительскую нишу. На мой взгляд, он, никогда не будучи патентованным исследователем-филологом, и для науки сделал очень много. Хотелось бы, чтобы его цитировали в дипломах и диссертациях. Чтобы его читали, чтобы учились у Рассадина блеску формулировок, литературной горячке.»
Рассадин волею судьбы оказался первооткрывателем целой плеяды будущих «властителей дум», и при этом подчеркивал, что просто оказался в нужное время в нужном месте: «Я первым слушал первые песни Окуджавы. Просто мы вместе работали — в соседних кабинетах. С Наумом Коржавиным мы вместе слушали первые главы великолепной вещи Балтера «До свидания, мальчики!». Я был первым, кто написал о Чухонцеве, об Аксенове. Мне первому читал свои опусы Владимир Максимов. Мне принес свой первый рассказ Фазиль Искандер. Что это значит — что я такой молодец? Да ничуть. Просто на короткое время советская власть дала слабину. Открылась маленькая щелочка — и сразу туда прорвалось такое количество талантов!»
В компании, заложившей шестидесятнический канон — Аксенов, Окуджава, Ахмадулина, Вознесенский, Евтушенко,— Рассадин занимал место «официального» философа. — писала в некрологе газеты «Коммерсант» Анастасия Котова. — Возможно, поначалу эта репутация появилась у него потому, что от большинства его знаменитых современников его отличала глубина понимания литературы и культуры вообще, что на фоне всеобщей тогдашней нахватанности его знания казались по-настоящему фундаментальными. Но дело, конечно, не только в этом — он как никто чувствовал нерв происходящего тогда, но и обладал редким умением, пользуясь выражением его остроумной современницы, «пояснить свою мысль словами», и делал он это так, что его «пояснение» неизменно оказывалось окончательным, возможным именно в этих словах.
Впрочем, достаточно. Поделюсь собственными соображениями.
В моей домашней библиотеке есть книга, которая мне особенно дорога и которую перечитываю регулярно. Само название не может не увлечь! «Советская литература. Побежденные победители». И сбоку, помельче: «Почти учебник». В 2006 году тиражом 3000 экземпляров ее выпустили совместно «Новая газета» и «Инапресс».
Так вот слова, вынесенные в заголовок, и представляют по сути вопросы, на которые ищет ответа автор. Что же такое советская литература? — вопрошает он. — То есть когда зародилась? Когда оформилась, ставши сама собой? Когда закончилась (если это произошло)?
Отсчет Рассадин ведет от страшного дня 7 августа 1921 года, дня кончины Александра Блока. «Час смерти Блока, — пишет автор, — был первым часом, когда началась советская литература. Как нечто принципиально новое за всю историю отечественной словесности».
На представителях прежней, дореволюционной литературы лежал отсвет царского режима, и те из них (Сергей Аверинцев назвал их реликтами старой культуры) кто, как Ахматова и Мандельштам, составил себе имя до 17-го года, оказались в весьма незавидном положении. Кому-то «пофартило» встать к стенке очень скоро после октябрьского переворота (Гумилев), некоторые дожили до конца 30-х (Мандельштам, Нарбут и др.) и были уничтожены, на долгие годы преданы забвению, вычеркнуты из истории российской литературы.
Рассадин приводит выдержку из статьи прозаика Евгения Замятина с характерным названием «Я боюсь»: «Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее — ее прошлое». К счастью, опасения автора антиутопии «Мы» не оправдались полностью.
Конечно, советская литература заявила о себе, о директивных принципах социалистического реализма в многочисленных производственных романах вроде «Гидроцентрали» Мариэтты Шагинян, «Танкера «Дербент» Юрия Крымова, «Битвы в пути» Галины Николаевой и так далее. Попробуйте-ка сегодня прочитать «Журбиных»* Всеволода Кочетова, роман, признанный лучшим произведением о рабочем классе! Или такие рептильные сочинения, как «Кавалер золотой звезды» Михаила Бубеннова или «Счастье» Петра Павленко… Весь этот книжный хлам, изданный многотысячными тиражами, напрочь забыт, и даже «истинную классику соцреализма» роман Леонида Леонова «Русский лес» никого нынче добровольно читать не заставишь…
Выброшены из культурного обихода романы Константина Федина — его презрительно именовали чучелом орла, эпопеи дважды Героя Социалистического Труда Георгия Маркова, какие-нибудь ужасающие «Бруски» Федора Панферова…
Некоторые из многообещающе начинавших литераторов вроде Александра Фадеева (роман «Разгром») или поэта Николая Тихонова, которого на Первом съезда советских писателей в числе лучших упомянул любимец партии Николай Бухарин, с годами превратились в функционеров от литературы, заняли номенклатурные посты и сгинули как творческие личности. Не говоря уже о погромщиках вроде Михаила Бубеннова, доносчика Владимира Ставского или литературного палача Анатолия Софронова…
Обречены были на литературное молчание и производство поденщины такие даровитые литераторы, как Юрий Олеша, Николай Эрдман; известна судьба лучших произведений Михаила Булгакова, которые увидели свет годы спустя после смерти автора…
Но вот парадокс! Наряду с ничтожными сочинениями так называемых совписов появлялись (сочинялись) произведения истинно великие или, по крайне мере, значительные. И тут достаточно упомянуть Андрея Платонова, того же Михаила Булгакова, Василия Гроссмана или ближе к нам по времени стоявших Василия Шукшина, Юрия Трифонова, Арсения Тарковского и других.
Эту проблему в свое время в беседе со мной прокомментировал видный филолог Игорь Виноградов.
«Хорошо известно, что эпохи политической несвободы стимулируют порой художественное творчество. Но придавать этой закономерности абсолютный характер будет уже неверно. Бывают и периоды общественного подъема, которые оказываются чрезвычайно плодотворны для искусства. Нельзя же отрицать, например, что многие их тех писателей, художников, поэтов, которые считаются едва ли не живыми классиками, вошли в нашу культуру именно на волне 60-х годов. Это Евтушенко и Окуджава, Вознесенский и Трифонов, Искандер и Битов. Можно спорить, соизмеримы ли эти имена с именами Булгакова, Бабеля и других, но ведь дело не в градациях…»
Рассадин припоминает драматическую историю, как пробивался к читателю великий роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», арестованный органами, которому главный идеолог партии Суслов предрекал возможность быть напечатанным разве что через двести лет. Рассуждает о деградации Михаила Шолохова, написавшего самый, может быть, выдающийся роман ХХ века «Тихий Дон», чье авторство, впрочем, обоснованно ставилось под сомнение.
В повествование о своей многолетней дружбе с Булатом Окуджавой Станислав Рассадин вполне органично вкрапляет историю появления песенки «Джазисты». Отец Рассадина, простой рабочий из московских Сокольников, самостоятельно освоил музыкальные инструменты — трубу и ударные, играл в ресторанных оркестрах. А из кинотеатра «Перекоп» летом 41-го ушел в ополчение, чтобы исчезнуть навсегда. Эту семейную быль Рассадин рассказал своему другу, в результате чего появилось стихотворение «Джазисты уходили в ополченье,/ цивильного не скинув облаченья,/ тромбонов и чечеток короли,/ в солдаты необученные шли…»
Очень интересны соображения Станислава Рассадина о Маяковском и Есенине, Николае Асееве и Михаиле Светлове, о Твардовском и Слуцком; личностное, порой довольно субъективное отношение к творчеству их не затмевает взвешенных оценок. Так под пером Станислава Рассадина возникает пестрая, противоречивая, фрагментарная картина того, что мы по привычке именуем советской литературой.
Можно не соглашаться с некоторыми утверждениями писателя, отвергать в целом его концепцию. Но нельзя не признать, что труд Рассадина, его дерзновенная попытка создать панораму столь объемного и неоднозначного явления, как советская литература, заслуживает восхищения. Эту книгу — недаром, знаете ли, почти учебник! — надо изучать. Читайте и другие книги Станислава Рассадина, — о потраченном времени не пожалеете…
Юрий КРОХИН
* Так читали «Журбиных» мы именно сейчас, в 21-м веке! И как раз в 2012-м году («хлам» издан при капитализме, но тираж всё равно внушительный), в плацкарте Томск-Москва, книга была куплена в томском «Читай-городе», что на автобусной остановке «Ул. 1905 года». Потрясающая, захватывающая с первых страниц книга, в которой нет ни директивности, ни рептилоидности, зато есть развитие нескольких ярких характеров и через них нескольких поколений советских трудящихся (в фильм «Большая семья» не попала польская линия — любовь Матвея Журбина, революция 1905 года) — не случайно было так легко и так скоро экранизировать этот роман. Его поняли современники, на Сталинскую премию выдвинули даже. Чем плоха история рабочей династии, написанная Кочетовым непосредственно там, где она и разворачивалась, на Ладоге?
Тут, к сожалению, идеологическое-то не спрячешь: контра есть контра. В смысле pro et contra. Либо аргументируй уже и политически ненависть свою к рабочему классу, либо во вкусовщину не впадай, она есть субстанция очень быстро растворимая во времени. Объективность Рассадина — относительная, поколенческая, тоже антитезисная, обретшая политическую почву, опору под ногами в 90-х, не ранее. И про побеждённых победителей банальность не он один мусолил — даже пред-предыдущий, самообнулённый в 2021-м главред «ЛР» трёхтомник издал по той же схеме, валяется на даче у меня… Так кто в итоге побеждён-то? И кем, когда? Их что, забыли — Фадеева, Кочетова, Панфёрова? Книги писателей-соцреалистов пережили ХХ век, контрреволюцию и опалу 90-х, пережили быстро и постмодернизм, сейчас переиздаются широко в популярных сериях, не заметили?
Что ж, был куда более афористичный «судия» всему соцреализму — ныне признанный иноагентом Владимир Сорокин, чей дебют «Очередь» не случайно увидел свет не в СССР, а в Париже в 1985-м. Так вот Сорокин прямо заявил на «Апокрифе», где и я сидел в зале, что когда работал в отделе писем журнала «Смена», ему хотелось прийти туда с топором, чтобы рубать направо и налево рукописи, которые им приходилось читать — таков был избыток соцреализма.
Относясь к Сорокину более чем критически (мне вполне обоснованно, и тоже поколенчески, как новреалисту-нулевику, ненавистны вообще все русские постмодернисты: это ненависть не слепая и тихая, а открытая, антитезисная, так сказать, я с обоснования её Манифестом радикального реализма, собственно, и начинал в 2001-м), я не могу не допустить, что именно количество написанного в духе соцреализма прозаического материала было в 1980-х младым нахальным постмодернистам невыносимым. А количество вполне может быть в ущерб качеству, причём отбрасывать при этом ещё и тень неприязни-непонимания на образчики стиля 1930-50-х.
Та же шагинянская «Гидроцентраль», на мой взгляд, вещь вполне живая и непредсказуемая по сюжету (оборванная довольно скоро), понятная сегодняшним маргиналам: вспомним Немца тамошнего, биржу труда, сам процесс попадания его на стройку, весьма бескорыстную тогда партийность — марксизм как мировоззрение, а не официальная идеология! Показанное в «Гидроцентрали» вредительство несознательных трудяг (вплоть до воровства «общих-ничьих» досок — товарищеский открытый суд за это), внутренняя борьба с маловерием в силы проектировщиков и, наоборот, с шапкозакидательством на строительстве горной плотины (как живо, метафорично показано размывание её опор из-за ошибки в подборе стройматериала!) — таким и было (сравниваем с «Днём вторым» Эренбурга — и находим много общего, цайтгайст). Оценки самого процесса создания чуда человеческой мысли и коллективного труда у Мариэтты собственные, женственно-достоверные, в те годы кураторов не было! А «Месс-Менд» у неё какой яркий и иронически-футурологический? Ей-богу, попытка покритиковать «кондовость» завзято и скопом — выглядит куда кондовее.
«Бруски» Панфёрова — прекрасная книга о сопротивлении кулачества коллективизации. Что же в ней прямо-таки ужасного? Живой сельский язык, умно показанная дистанция культур революционно настроенных крестьян и бывшего помещика, чья разгульная паразитарная жизнь — что орёл, посидевший на столбе да улетевший. Ни следа не оставила, кроме тени от крыльев на земле — брызг шампанского да блуда… Не эта ли книга легла в основу авангардного, театральноватого, как сейчас сказали бы «артхаусного» фильма о первых сельских коммунах «Первороссияне» 1967 года?
Ужасно — зашориваться, не видеть достоинств текста… Какая там сцена успешного, спасительного заземления в ямке несчастного крестьянина, в которого попала молния, например! Кундера и Маркес бы позавидовали бы такому примитивистскому неожиданному натурализму и слегка магическому реализму! А как ночью пыряет ножом первый, покрытый чехлом колхозный трактор — словно зверюгу вслепую режет вредитель, подосланный кулаками? Такое разве выдумаешь по директиве РАППа? И порезал сей тёмный человек маслопроводный шланг случайно в итоге, не зная «физиологии» трактора — без метафор видна «жила», нерв времени, как раз почти времени рождения Рассадина…
Для 1950-х «Журбины» — вещь актуальная, эпос достойный породившего его времени, книга вполне искренняя, психологически сильная, полная личных драм в контексте классовых акцентуаций, вдобавок — вещь универсальная (переложимая в другие жанры). Важно отметить, что Кочетов создал эту книгу не набегу, не в суете или подражании (да-да, по директивам ЦК непременно!), но прожив с рабочим классом, с ладожскими корабелами часть собственной жизни — многие сцены в книге, не попавшие в экранизацию (отдых рабочих на рыбалке, затопление и спасение стапелей), ничего общего не имеют с «ходульным стилем», якобы отличающем соцреализм от шестидесятничества (спорно: не даром и тех прозвали эстрадниками, а пародиями вполне выявили «шарнирность» их рифм — взять, например, Вознесенского). Кочетов мастер большой, стоящий от прочих особняком, как бы к нему именно идеологически злобно не относились те, кто набил антисоветскую оскомину на советской литературе — тут можно только посочувствовать.
В его романах далёкие потомки, нынешние «зумеры»-миллениалы находят не просто точное отражение Эпохи, правду быта и чувственного мира рабочего класса СССР, но и верную оценку внутренних политических тенденций, которые СССР и соцлагерь вообще угробили к концу 1980-х — речь, конечно, о романе «Чего же ты хочешь?», который тоже давно просится в экранизацию, но адекватного мастера пока не нашлось.
Кстати, давно назрела необходимость и книги о Кочетове в ЖЗЛ, да вот всё руки не доходят (и нет доступа к семейным архивам), хоть и обещал…
Д.Ч.
