День ухода Гоголя

4 марта 1852 года (21 февраля по старому стилю) в московском полицейском протоколе появилась сухая краткая запись: «Скончался чиновник VIII класса, коллежский асессор Яновский». Полицейский чин, безусловно, знал, о ком идёт речь, и в тот день Россия потеряла одного из величайших своих писателей — Николая Васильевича Гоголя.

В 1792 году его дед Афанасий Демьянович Яновский, добиваясь дворянства, присоединил к своей фамилии слово «Гоголь» — якобы в честь казацкого полковника Остапа Гоголя. Николай Васильевич первую часть своей фамилии не любил, и подписывался исключительно второй — «Гоголь», под которым его и знала вся Россия.

Весть о смерти Н.В.Гоголя мгновенно облетела Москву. Власть отреагировала на происшествие нервно. Было велено в печати имени Гоголя вообще не упоминать и называть просто «известный писатель».

Печальному этому финалу предшествовали эпизоды, вписавшиеся в московский эпос. Соседствующие с домом Гоголя (у которого теперь стоит первоначальный сидящий памятник) Мерзляковский и Скатертный переулки посреди ночи или днём оглашались его неистовыми и отчаянными криками, соседи давно считали его помешанным и ждали исхода.

Но дело было не только в религиозном помешательстве: тогдашняя медицина лечила психические заболевания довольно странными способами. Например, помещением мыла в задний проход (это причём иностранный был метод)… В общем, залечили… И атмосфера у Арбатских ворот была мрачная тою, последней для Гоголя зимой. Тогда, в покаянном припадке писатель и сжёг ночью весь второй том «Мёртвых душ» — том куда более политизированный, от которого прогрессивная общественность ждала полнейшего обличения монархии. Видимо, считал Гоголь что и этим прогневил господа бога, общался с батюшками, метался…

Однако в целом были это золотые для литературы времена — когда она влияла на умы как никогда ранее и после, потому такие баталии разворачивали вокруг фигуры Гоголя политические лагеря, невольно обрисовывая поле будущей битвы народовольцев с самодержавием. Знаменито открытое письмо Белинского Гоголю, воспитавшее целое поколение революционеров — да, это было время, когда не только прозаическое художественное слово, но и публицистика, выражающая отношение к этому слову, становилось руководством к действию, почти политической программой.

Известно, что в вину петрашевцам (литературному кружку Петрашевского), в числе которых был и Фёдор Достоевский, на полном серьёзе вменялось именно публичное чтение «крамольного» письма Белинского писателю, который не для него одного был учителем свободомыслия. Вот как боялись чиновники времён царизма не самого даже художественного слова Гоголя, но жизни его дальнейшей — к Гоголю предъявлялись новыми поколениями высочайшие требования, по сути как к властителю дум, который предал своё же учение, стал апологетом способов порки крестьян помещиками.

Белинский, неистовый Виссарион очертил в своём письме Гоголю то высокое призвание литературы, что обретёт политическую почву под томами уже в ХХ веке, в годы Первой русской революции и затем — прочный фундамент в СССР. Когда тема производства (да-да, не случайного, а осознанного) человека и воспроизводства социалистического общества — встанет в повестку дня (откуда родом соцреализм как метод). Пока же шла «борьба за Гоголя» (вспоминаем тут прохановскую потешную «борьбу за Путина», которую он начал и проиграл силовигархии, став её соловьём в итоге с 2007-го примерно года), сам Гоголь воспринимал её крайне болезненно, наверное, на этой почве и укоротились его дни, расстроилось пищеварение, ему привозили какие-то экзотические фрукты в надежде на появление аппетита к ним. Но тут явно было что-то с головой, нравственный кризис… В минуты «просветления», как казалось писателю, на самом деле в бреду он звал слугу с словами — «неси лестницу!» (имел в виду лестницу Иакова на небеса, в рай).

Когда Иван Тургенев написал некролог и попытался опубликовать его в «Петербургских ведомостях», председатель цензурного комитета Мусин-Пушкин отказал, назвав Гоголя «лакейским писателем» (парадокс? официоз на позициях «крамольника» Виссариона Белинского?.. именно так!) и дав понять, что упоминание его имени в прессе нежелательно. Но Тургенев переслал текст друзьям в Москву, и некролог вышел в «Московских ведомостях». В этом некрологе Тургенев назвал Гоголя «великим»:

«Да, он умер, этот человек, которого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам смертию, назвать великим».

Поскольку при Николае I слово «великий» полагалось употреблять лишь в отношении императора и полководцев, то по особому распоряжению министра внутренних дел Тургенева арестовали, заключили в Адмиралтейскую часть в Петербурге, где он и провёл около месяца. Затем — ссылка в родовое имение Спасское-Лутовиново под полицейский надзор на полтора года, и ещё три года запрета на выезд за границу.

В день похорон Гоголя генерал-губернатор Москвы Арсений Закревский был даже вынужден лично примчаться на похороны писателя — из соображений безопасности: «В день погребения народу было всех сословий и обоего пола очень много, а чтобы в это время было всё тихо, я приехал сам».

Однако ни что не могло помешать настоящему паломничеству к телу писателя. «Стечение народу невероятное — два дня не было проходу по Никитской улице. Шествие так велико, что не видно конца», — писали в дни прощания газеты. На трое суток было перекрыто движение по Большой Никитской.

«Он лежал с лавровым венком на голове, который при закрытии гроба был снят и принёс весьма много денег от продажи листьев — каждый хотел обогатить себя сим памятником», — вспоминал художник Фёдор Иордан.

Тело писателя на руках несли через весь город до Данилова монастыря. Среди провожающих — люди всех сословий. Даже жандармы, по свидетельствам очевидцев, «рыскали во все стороны, будто ожидали восстания», а один на вопрос «Кого хоронят?» ответил: «Его превосходительство генерала Гоголя!»

Видимо, только аргумент массовости этого прощания и стал для начальства того времени показателем. Позже на Бульварном кольце (в СССР и сейчас — Гоголевский бульвар), значительно поодаль от дома Гоголя будет установлен первый, сидячий ему памятник, немного в модном уже тогда стиле модерн оформят площадку (фонари), однако в 1952-м году, ещё при жизни Сталина на бульваре поставят более оптимистический, не «чахоточный» памятник «от Советского правительства», а исходный перенесут к дому, куда он по масштабам и настроению вписался идеально. Москвичи, на язык всегда острые в связи с памятниками, увековечат эту метаморфозу шуткой: «Гоголь сидел, Гоголь встал (а кресло-то украли)».

Д.Ч.