Автор: Вначале ей показалось, что с акварели на нее глядит старое, усталое, помятое лицо; все тени, все морщинки были безжалостно подчеркнуты. Но нет: присмотревшись и отойдя на некоторое расстояние, она увидела себя ослепительной, во всем блеске красоты и молодости. Значит, он ее такой видел! Ведь красота в глазах смотрящего… И что с того, что над ними потешалась вся Москва.
Еще бы! Такая разница в возрасте… Но он был с ней до последнего дня ее жизни.
Их связал многолетний роман и она стала его главной любовью. Конечно, с гениями случалось и не такое, кто их поймет. Но чтоб тридцать девять лет разницы в возрасте! Это немыслимо.
Ксения была женой поэта-футуриста Николая Асеева, который дружил с Маяковским и Пастернаком, а впоследствии был описан в мемуарах Валентина Катаева «Алмазный мой венец» под прозвищем «Соратник».
С Ксенией Михайловной они поженились еще в 1916 году, тогда же Асеев выпустил книжку стихов, названную в честь любимой, и с тех пор не уставал воспевать жену, сочинив уже в 1960 году, после сорока пяти лет брака, пронзительное:
Я не могу без тебя жить! Мне и в дожди без тебя – сушь, Мне и в жару без тебя – стыть. Мне без тебя и Москва – глушь. Мне без тебя каждый час – с год, Если бы время мельчить, дробя; Мне даже синий небесный свод Кажется каменным без тебя. Я ничего не хочу знать – Слабость друзей, силу врагов; Я ничего не хочу ждать, Кроме твоих драгоценных шагов.
Выходит, что она была для Асеева всем…
Ксения (Ксана, Оксана — так звали ее домашние) родилась 26 августа (по старому стилю) 1892 года и была крещена 13 сентября того же года в Преображенской церкви на Москалевке в Харькове в семье купца Михаила Синякова. Семья была многодетной — пять дочерей и четыре сына.
До первой мировой войны Ксения жила в Харькове, училась, как и две ее старшие сестры — Зинаида и Надежда, в музыкальном училище. В 1911 году восемнадцатилетняя Ксения познакомилась с приехавшим из Курска в Харьков для поступления в Харьковский университет двадцатиоднолетним Николаем Асеевым.
Дом Синяковых был хлебосольным и гостеприимным, а барышни Синяковы — все, как на подбор, музыкально и художественно одаренные красавицы. Ксения Михайловна рассказывала:
«Войдя в гостиную, увидела какого-то незнакомого мне молодого человека. Он был в сером костюме, гладко причесан, бледный, голубоглазый. И такой вежливый, что мне показалось, будто бы он подошел ко мне почти на цыпочках! Я спросила его:
— Как вы сюда попали?
Он ответил, что приехал из Курска для поступления в Харьковский университет на филологический факультет. Случайно узнав, что в нашей семье очень любят искусство, он осмелился навестить нас. И добавил, что его зовут Николай Асеев».
Сестры Синяковы (Зинаида, Надежда, Ксения, Мария и Вера), вокруг которых в 1910–1920-х годах вначале в Харькове, а потом и в Москве роился весь цвет футуризма, были девушками экстравагантными и смелыми. Например, они ходили летом с распущенными волосами, в свободных платьях, напоминавших древнегреческие хитоны, и босиком.
Синяковы выделялись ярким и самобытным стилем одежды (юбки с воланами и оборками, цветастые блузки с глубоким декольте), который сейчас называется джипси-стиль или бохо. В то время, как их ровесницы прятали лица и руки от палящего солнца под кружевными зонтиками, сестры Синяковы смело загорали.
За старшей, оперной певицей Зиночкой, ухаживал Владимир Маяковский. Своенравная Надежда пережила мучительный роман с Борисом Пастернаком. В талантливую художницу Марию был влюблен Давид Бурлюк. Велимир Хлебников ухаживал за каждой сестрой по очереди.
Хлебников посвятил Ксении Синяковой пятую часть поэмы «Синие оковы» («И жемчуг северной Печоры / Таили ясных глаз озёра…»). Младшая Вера в конце концов вышла замуж за писателя Семена Гехта, а Ксения стала женой поэта Асеева.
О музах сохраняются предания, но музыка, и живопись, и стих — все эти наши радости недавние — происходили явно не от них. Мне пять сестер знакомы были издавна: ни с чьим ни взгляд, ни вкус не схожи в них; их жизнь передо мною перелистана, как гордости и верности дневник. Они прошли, безвкусью не покорствуя, босыми меж провалов и меж ям, не упрекая жизнь за корку черствую, верны своим погибнувшим друзьям. Я знал их с детства сильными и свежими: глаза сияли, губы звали смех; года прошли, — они остались прежними, прекрасно непохожими на всех. Я каждый день, проснувшись, долго думаю при утреннем рассыпчатом огне, как должен я любить тебя, звезду мою, упавшую в объятия ко мне! (Николай Асеев, 1956)
После окончания музыкального училища в 1912 году Ксения вместе с сестрой Марией отправились в Москву. Ксения — поступать в консерваторию, а Мария — в художественную студию Федора Рерберга. Девушки поселились на Малой Полянке у старшей, уже замужней, сестры Надежды.
В феврале 1916 года Николай Асеев приехал в Москву и сделал предложение Ксении, которое она радостно приняла. Они обвенчались в маленькой деревенской церкви в 1917 году.
«Я, давно его любя, тут же согласилась. Все произошло очень просто и быстро. Коля нанял телегу, и мы поехали. В деревне Кирсаново (по дороге к вокзалу) была старенькая деревянная церковка. Коля вызвал священника, который сказал:
— Невеста чересчур молода, есть ли у вас разрешение от родителей на брак?
Я ответила, что родителей у меня нет. Умерли.
— А опекун?
Тоже нет. Но уговоренный нами священник все же нас обвенчал. Так я стала женой Николая Асеева», — писала Ксения Михайловна о своем замужестве.
Они прожили в любви и согласии почти пятьдесят лет. Николай Николаевич обожал жену. В молодости Ксана была настоящей русской красавицей — с голубыми глазами, с длинными русыми вьющимися волосами…
Ксения Михайловна стала музой, спутницей жизни и хранительницей домашнего очага. «Окжемир» — так звал Ксению муж.
В юности, в момент знакомства она представилась ему Оксаною. Николай назвал ее «Оксана — жемчужина мира» (по первым буквам сокращенно «Окжемир»).
Не за силу, не за качество золотых твоих волос сердце враз однажды начисто от других оторвалось. Я тебя запомнил докрепка, ту, что много лет назад без упрека и без окрика загляделась мне в глаза. Я люблю тебя, ту самую, — все нежней и все тесней, — что, назвавшись мне Оксаною, шла ветрами по весне. Ту, что шла со мной и мучилась, шла и радовалась дням в те года, как вьюга вьючила груз снегов на плечи нам. В том краю, где сизой заметью песня с губ летит, скользя, где нельзя любить без памяти и запеть о том нельзя. Где весна, схватившись за ворот, от тоски такой устав, хочет в землю лечь у явора, у ракитова куста. Нет, не сила и не качество молодых твоих волос, ты — всему была заказчица, что в строке отозвалось. (Николай Асеев, 1926)
Их союз был редким примером гармонии и верности в богемной среде того времени. В разлуке Николай Николаевич писал своей Ксане трогательные письма:
«Вот я надел твой халат, и ты меня будто обняла. И я хожу по комнате, слушая последние известия. Люблю тебя так, как никогда. Люблю тебя, люблю в тысячу раз больше, чем можно это написать…»
Из книги Натальи Александровны Арской «Родные лица», глава «Писательский дом» (дом в Камергерском переулке, бывшем проезде Художественного театра, где жили наши герои):
«…Поэт Николай Николаевич Асеев и его жена Ксения Михайловна… жили в другом, втором подъезде. Я их тоже хорошо знала. Николай Николаевич, так же, как Багрицкий, страдал астмой. Играя во дворе, мы, дети, часто видели, как он с трудом поднимается по нашей крутой лестнице на площадку, задыхается и мучительно кашляет.
Если ему было совсем плохо, он просил меня подняться к нему домой и позвать Ксению Михайловну. Испуганная Ксана быстро спускалась вниз и крепко его обнимала, как будто хотела перевести на себя его страдания…»
Ксения Михайловна прекрасно играла на фортепиано, неплохо пела и рисовала, но основным ее талантом была верность и забота, проявленная к Николаю Асееву. Она заботилась о нем, больным бронхолегочным заболеванием, поддерживала его во всех начинаниях в то столь трудное время.
С Асеевым Ксения Михайловна прожила почти пятьдесят лет, была счастлива и любима. Детей им Бог не дал. Может быть, по молодости лет, казалось — успеется, а потом не получилось. Хотя был в их жизни шанс — взять в семью приемного сына. Но это уже другая история и об этом будет мой следующий рассказ.
Николая Николаевича Асеева не стало в 1963 году. После смерти мужа Ксения Михайловна, будучи уже в преклонном возрасте, оставалась интересной женщиной и держалась с большим достоинством. Она занималась литературным наследием мужа.
Потеряв супруга, Ксения Михайловна долго не могла прийти в себя и не обращала внимания на мужчин. Она и не предполагала, что вторую молодость ей подарит эпатажный роман с художником Анатолием Тимофеевичем Зверевым, который был младше ее на тридцать с лишним лет. Но это обстоятельство им не помешало.
Их многое роднило — и он, и она относились к жизни как некоему приключению. И им было не до сплетен, которые тогда о них ходили по всей Москве.
Судьба их свела случайно. Зверев, гуляя с приятелями недалеко от дома Ксении Михайловны, упал и подвернул ногу. Кто-то в их богемной компании вспомнил про вдову поэта Асеева, «милейшую Ксению Михайловну», и художника занесли на руках в ее квартиру.
Ксения Михайловна, конечно, удивилась, но быстро взяла себя в руки и любезно пригласила всех к столу. Крахмальная белая скатерть, изысканная посуда, домашние соленья, водка — в хрустальном штофе с серебряным горлышком. На стенах — картины в дорогих рамах.
После ужина Анатолий Зверев признался в любви хозяйке. И это была не шутка. Время было бессильно перед несокрушимым обаянием этой женщины, чьим призванием было служить музой великим. Зверев ее действительно полюбил.
«Она для меня как Богородица, и мать, и жена, и дочь», — говорил он. А она, знавшая в своей жизни множество талантливых людей, сразу признала в нем гения. Анатолий остался в ее доме надолго и они были счастливы.
Общаясь с Асеевой, Зверев будто оказывался на равных с легендарными призраками из ее прошлого, погружался в атмосферу, которая, возможно, казалась ему куда ближе и понятней действительности.
Он был добрым, бесхитростным, щедрым и очень странным, словно выпавшим из своей эпохи. В мешковатой одежде, взъерошенный, в огромных ботинках, с вечной авоськой в руках, наполненной пустыми пивными бутылками.
Своей мастерской у него не было, был только угол в квартирке в Свиблово (которое он называл с юмором «Гиблово»), где жила его сестра с семьей.
Анатолий был пятым ребенком и единственным сыном в бедной семье московского дворника Тимофея и уборщицы Пелагеи Зверевых. Он появился на свет в голодном 1931 году.
Сколько он себя помнил — он всегда рисовал, лепил, выжигал. Мальчик записался в кружок рисования и однажды так изобразил шиповник, что его учитель воскликнул: «Это шедевр!»
Толик поступил в художественное ремесленное училище и получил специальность маляра-альфрейщика, то есть декоратора. Далее было Московское областное художественное училище памяти 1905 года, но Толя проучился там недолго — не нашел общего языка с преподавателями.
Внешние обстоятельства бытия Зверева не заботили. Ходил он черт знает в чем — похожий на бомжа, небритый, нечесаный, в линялой тельняшке или дырявой рубахе.
Талантливого молодого художника заметили случайно. Преподаватель ВГИКа Александр Румнев пришел в восторг от его работ и сделал так, что о Звереве услышал весь артистический мир.
Рисовал Зверев где угодно и чем угодно. Не было красок — писал свеклой или помидорами. Он быстро шел к своей манере, своему стилю. Наносил мазки ярко, стремительно, а потом подписывал внизу листа инициалы АЗ. Из каждой картины он устраивал целый перформанс. Наблюдать за ним было увлекательно — словно спектакль.
И недаром свидетели творческого процесса говорили: «Писал, равно что кровью». Вооружившись бритвенным помазком, столовым ножом, гуашью и акварелью, напевая себе под нос — и на глазах возникал дивный душистый букет сирени.
Несмотря на пьянство, бесшабашность и неухоженный внешний вид, Зверев пользовался неизменным успехом у женщин. Однажды он даже женился — на милой девушке Люсе Назаровой.
У них родилось двое детей, но семейная жизнь быстро дала трещину и Зверевы развелись. А потом в его жизнь вошла женщина, с которой он пробыл семнадцать лет — до последнего дня ее жизни. Это была Ксения Михайловна Асеева.
Из воспоминаний соседки Ксении, Натальи Александровны Арской:
«К Звереву спустя десятилетия пришла слава. Его стали называть гениальным художником, русским Ван Гогом, виртуозным портретом, символом свободного “неофициального искусства”.
Художник Роберт Фальк сказал о Звереве: “Каждый мазок кисти – сокровище. Художник подобного масштаба рождается раз в сто лет”. Вот это, наверное, и увидела в нем Ксения Асеева, и, сознавая свою историческую миссию, терпела его выходки и обывательские московские сплетни.
В 1959 году американский журнал «Life» вышел с репродукциями Зверева и статьей Александра Маршака «Искусство России, которое никто не видит». Это было яркое свидетельство мирового взлета художника, в то время как в России он оставался фигурой андеграунда.
Есть сведения, что и Пабло Пикассо назвал Зверева «лучшим рисовальщиком эпохи». К мировой известности Анатолия Зверева привел Игорь Маркевич, устроив его выставку в Париже.
Ксения Михайловна Асеева не стала первооткрывателем художника Зверева. Она обожала юмор Зверева, его шутки и стихи, которые он посвящал ей, словно соревнуясь с ее обожателями, поэтами Серебряного века:
«Здравствуй, солнышко мое, мой свет, голубая с тенью. У любви один ответ: здравствуй, Ксения.
… Здравствуй розочка и цвет, незабудка милая. Мой всегда тебе совет — взять меня из Свиблова».
Удивительно, но она зажгла в сердце Зверева самую безумную любовь. Анатолий страдал, ревновал к Асееву, к давно умершим приятелям ее молодости, устраивал дебоши и грандиозные погромы в элитной квартире, вышвыривая тома всех советских классиков в окно.
Он уходил, но потом возвращался, и когда она не открывала ему дверь, Зверев выламывал ее вместе с коробкой. Анатолий срывал фотографии, испепеляя ненавистное имя мертвого соперника Асеева.
Ксения Михайловна пугалась приступов его гнева, но все прощала. Это были настоящие шекспировские страсти. Зверев дарил Асеевой цветы, писал письма и стихи, иногда рисовал на дню по двадцать ее портретов. И снова ревновал…
«Все сидим у нас, — рассказывала Ксения Михайловна о своих давно ушедших друзьях, — Есенин был, Катаев, Маяковский, естественно, мы с Асеевым. Сережа попросил салфетку или платочек — его мучил насморк.
Пошла искать, но все никак не могла обнаружить ничего подходящего, задержалась… Есенину надоело ждать, и он высморкался в скатерть. Началась драка.
В ванную комнату, где я пыталась найти хоть какую-нибудь подходящую тряпку, пользуясь общей суматохой, ворвался Хлебников. Встал на одно колено и произнес: «Ксаночка, будьте моей женой!»
«Велимир, что вы?.. На кухне же сидит мой Коля!» — говорю. «Ну и что, что Коля? Ну и что?» — буднично пожав плечами, ответил Хлебников».
Знакомая Зверева, Зоя Берлинская вспоминала, что Ксения Михайловна по доброте душевной однажды решила приодеть своего Толечку в Военторге. В магазине за ними с интересом наблюдали продавщицы. Ксения командовала:
— Нет, Анатоль, это не подходит. А вот это вам к лицу. И село по фигуре.
Купив джемпера, рубашки, куртку и кепку, они вышли на улицу и поймали такси. Зоя села рядом с водителем, а Ксения и Анатолий — на заднее сиденье. Зверев взял за руку Ксению Михайловну. Они сидели, прижавшись друг к другу.
«Я давно знала Толечку, но никогда не видела его таким благообразным, умиротворенным, счастливым… Я стала смотреть вперед и болтать с водителем, а сама думала, что сейчас за спиной у меня сидят два абсолютно счастливых человека… излучающих взаимную любовь», — вспоминала Зоя Берлинская.
Летом Ксения Михайловна вывозила Зверева на свою дачу на Николиной Горе. Там Анатолий меньше пил и работал — писал натюрморты и пейзажи. Профессор ВГИКа Полина Лобачевская, прекрасно знавшая обоих, говорила:
«История его взаимоотношений с Оксаной Михайловной — история преданной любви, осветившей и жизнь Толи, и жизнь Оксаны Михайловны. Она, благодаря высочайшей культуре, сумела несмотря на грубость Зверева, по достоинству оценить и душевные качества Толи, и его талант.
Многим казалась странной, смешной любовь художника к очень пожилой женщине. Но ведь это была любовь и тяготение не только к конкретной женщине, но к целой эпохе, к Серебряному веку русской культуры, к художественной атмосфере ее молодости, которая была ему ближе и понятнее окружающей его жизни. Не случайно в то время он писал множество стихов, вступая в соревнование с Председателем Земшара Велимиром Хлебниковым».
Он всегда с упоением рисовал свою музу. Распад красоты — это трагический факт жизни. Но живописный гений и любовь возвращают молодость навечно; она никогда не увянет, в ее лице всегда будут черты той Ксении, «что шла ветрами по весне», как сказал когда-то муж Асеевой.
Влюбленный художник и его модель — это возможность и предлог вечного союза и диалога. Зверев — Пигмалион, и Ксения — была его Галатей. Цветные пятна, солнечные блики, выявление границы воздуха и лица — это повторение и сотворение красоты… Так продолжалось до смерти Ксении Михайловны.
В 1985 году Ксения Михайловна умерла в возрасте 92-х лет, пережив всех своих сестер. Анатолий пришел в ее квартиру попрощаться и остался один перед гробом. А потом попросил принести листы бумаги. Зверев в последний раз писал ее.
«Когда лист упадет с дерева,
Помяните, меня, Зверева».
Искусствоведы до сих пор спорят, к какому стилю можно отнести творчество Зверева, какое место он занимает в художественном авангарде.
Творческое наследие Анатолия Зверева насчитывает более 30 тысяч работ. Выставки Зверева проходят довольно часто и на них всегда центральное место занимают солнечные портреты Ксении Михайловны Асеевой.
Филипп ИВАНОВ
