Автор: Трудно уверить себя, что новое, навязчиво длящееся время — это время вспять. Тем более, что настоящее время прошло. И никаких поблажек от истории уже не дождаться — ни нам, ни прошедшему времени, на котором мы ещё торчим. И скоро перестанем — под цифровыми бульдозерами длящейся субстанции.
Дмитрий Чёрный — автор главного художественного документа падшей эпохи, обратного течения истории и порождаемого им безвременья. Уплотненное содержание жизни дано, с этим уже ничего не поделать — ни на добро, ни на зло лично и значимо мы не способны.
Обезличенные способны на всё. Но личность — социальная константа. А социум — сплющен.
Буднично, по-советски неторопливо, со всяческими привычными уловками и условностями, от сцены к сцене… В 91-м обыватели, анархисты, православные и православные фашисты, КПСС-коммунисты и коммунисты вольные, мы и они, и другие — манипуляторы и их жертвы, обращённые в жертвы манипуляторы. Жертвы, легко становящиеся палачами во всяком неудобном для их жертв случае.
Советская жизнь, как советские жигули — made in USSR, а по существу своему — Fiat.
Мы видим Ленина, а нас смотрит Маркс. Мы думаем, что берёзки в полях — это Рязань, а в Канаде этой Рязани не меньше. Семья немецкого царишки сморит на нас, а мы-то понимаем, что это Есенин — с тем же бессмысленным взором, с той же короткой взахлёб судьбою.
Вот и август 91-го: страна, жара, мухи, джинсы, серые костюмы, белые со штампами платья. БТРы и НТРы. Троллейбусы. Уничтожаемый демосом и войной город-портвейн «Агдам» и безликий интернационалист — просто спирт, просто «Royal». Горбачёв, Ельцин, ГКЧП, Пуго и Ахрамеев. Семья, семьи. И логика временивспять.
Художественный документ истории этот роман. С внесением плодов, обедов, будущего, творчества, гитарных рифов и стихотворных формул. Людей умерших и доживающих, живущих и трогающих живое друг в друге.
Роман начинается с темноты и холода похорон, застольной и мертвецкой их обрядности. Роман закончился распадом-пропажей одного из героев «Временивспять», Ивана, этим временем обращённым во православие, обольщённым простым и ясным ответом на сложную загогулину личной и исторической жизни.
Простые ответы чаще лгут. Но нам нравится ложь во упрощение.
Выбыл и самостёрт Иван, мертвы, давно мертвы и Ахрамеев, и Летов, и недавно Лимонов, и давно Анпилов, члены ГКЧП, член-Ельцин, безвестные многие — и советские, и антисоветские.
Безыдейный фундамент истории, лишённый своего главного, формульного раствора — распался. Торчат почерневшие клыки, обломанные, но ядовитые.
Высится с гитарой Дмитрий Чёрный. Над умершей советской природой высится, над непринятой антисоветской природой упорно стоит. Не один, но и без многих.
Многие — это тени оптимистического рынка 91-го, оптимизированные в последующие 2000-всякие. Логика! Логика временивспять.
А вот роман становится трактатом, почти полит-экономическим, с уклоном, правда, в метафоры и душу людскую, одну на всех — как бывало и бывает. А если душа выблевала из себя убеждения, и скопом, всем кораблём своим верным решила предаться коллективному кружению пред рукотворным, почти на потеху созданным, Молохом?
Мы-то с Дмитрием — поймём и осудим, но в стороне останемся, потому что нет другой стороны у памяти и человеческого в себе — как за пределами обрушенной во тьму тяжкого садизма и мазохизма жизни. Уже не нашей. И этот заслуженный упорством и творчеством акт потусторонней неприязни — освобождает, лично — меня, его, кого-то, немногих.
Так, собственно, капитализм и штампует субкультурки, контркультурки, иногда их монетизируя, иногда — вешая их производителей за телесные шеи. Вот роман это всё и описывает.
Из советского котлована, платоновского котлована — с его тенями и его андрееплатоновскими надеждами и верою — больше нет выхода в большую жизнь. Она закрыта. Котлован используют. Его обитателей и его тени пустят в расход — сперва рыночный, потом — настоящий, с пулями и верёвками.
Но роман Дмитрия Чёрного — не о безнадёжности. Он о жизни — кособокой, как и положено, неустроенной, мелковатой, рождающей всё подряд, но иногда главное — человеческое в бесчеловечную — верней — обесчеловеченную эпоху.
Мы — гумус этого временивспять, которое можно только искренне ненавидеть. Никакого временивперёд не будет. Больше. Даже в далёких странах, далёких оазисах — за далёкими морями.
Прав Славой Жижек — революцию можно предлагать только как тормоз летящему в молекулярную вечность человечеству. В чёрную дыру космоса — из нашей исторической дыры 91-го.
Честный роман, он выписан обстоятельствами, сыростью, жарою, неприбранностью времени, когда всё распадалось. И неслучайным и самоубийственным довольством последующего часа, его скороговорками и избыточным бытом, предваряющим окончательное решение человеческого вопроса.
Не быть, а не быть.
И дабы принять с достоинством человека и коммуниста эту небыть, надо до конца быть. Быть преданным. Знать: время-непоправимо-и-вспять, мы люди, но мы выше времени и его захлёбывающегося потока. У нас есть наша человечность, которую ничто и никто не в силах изъять, покуда мы стоим в уме и сознании перед вечностью.
Дмитрий Чёрный, товарищ Дмитрий Чёрный разбитую землю этой вечности выписал, связал, плотно сбил и сформулировал.
И поэтому тоже — нам есть, что не оставить до конца временивспять.
Сантери МАТЯШ
