Автор: Я был маленьким. Дядя Костя — большим. Его вылинявший, светло-зелёный дом был напротив того просто зелёного дома, в котором обитал я.
Дядя Костя был алкоголиком. Болтался всё лето на своём участке, где-то работал и постоянно употреблял.
Употребляли все. Почти. С великой настойчивостью — меньшинство.
Дядя Костя был меньшинством. Мне это в нём нравилось. Мне это и сейчас нравится в людях. Иногда я чувствую себя обитателем и директором кунсткамеры.
В детстве я себя никем не чувствовал. Меньшинством меня ощущали другие. Сверстники, а также их родители и их животные.
Поэтому мне дядя Костя нравился. Беспримесным погружением в дело всей своей жизни. Алкоголики были не худшими советскими людьми.
Кто были худшими? Я знаю, я помню. Они соседствовали с нами и дядей Костей. И пока я в песке устраивал страны, о которых прочитал в «Вокруг света», а дядя Костя сидел на скамейке под яблоней и пил дешёвое вино из яблок, — они употребляли друг друга. И выясняли последствия этих употреблений. Перекрикивая развесёлые радиостанции и далёкие бензопилы. Потому что их употребление друг дружки состояло в половых актах или в громких подозрениях о таковых.
Я слышал, я не понимал, как же эти толстенные тёти и дяди могут сходиться и получать удовольствие. Они были толстенные, от них пахло свирепым одеколоном или сладкими дезодорантами с подложкой из пота, который вытапливается летом из подкожного жира обильного человечества.
И я представлял, как тётя Алла падала под дядю Рудольфа, а дальше они шевелились подобно сивучам из передачи «В мире животных». И с трудом отползали, получая проклятия от подплывающих сивучей этой же стаи, которым доставался только воздух и сильный пот, плывший по этому воздуху летнего дачного досуга.
Тётя Нина, дядя Витя — получали своё позже. Я теперь так думаю. После того, как расходились с расширенными шеями и искусанными губами с пограничья своей половой жизни.
А дядя Костя всё понимал. И как какой-нибудь Будда просто сидел на скамейке и пил бесконечную сладковатую бормотуху. Он был меньшинством. Не был сивучем. И не забирался на этих т. Нин или т. Алл. Иногда засыпал на тонкой подяблоневой травке. Но ночью всегда спал в своём доме.
Я там был. Там даже стены были оклеены этикеткам, утащенными с какого-то Спиртового завода. Водка «Столичная», водка «Московская» и напиток «Зверобой». Смотреть на эти художественные документы к стеклянной таре было интересно, почти как на живописные картинки в журналах.
Дядя Костя был немногословен. Говорил «Привет», и шёл дальше по своим буддийским делам.
Однажды, и я был при этом событии, ему в окно из рогатки выстрелил малец меня старше года на три. Там были и другие мальцы. В стекле появилась дырка. А они убежали, и я с ними.
Им было смешно, и они — со знанием поживших мальчуганов — резюмировали происшествие в том смысле, что всё равно пьянь, проспится и ничего не поймёт. Я это запомнил. Мне было неприятно. Они про своих мясистых и жирных пап с мамами так не говорили. И не говорили так про участников половой колонии сивучей.
Так я впервые испытал сочувствие не только к себе, но и к другому человеку. Всё-таки другие люди выглядели почти бесплотными, тенеобразными. Или сивучами. Или были набором из семейного альбома, подкрепленными своими архетипическими значениями. Но они существовали как боги Олимпа, как константы жизни, и с ними тогда ничего не происходило. От их жизни не рикошетило в мою.
От дядиной Костиной отлетело. Вдруг пришла жалость к другому человеку. Чужому — такому же, каким был и я.
Конечно, человек по имени дядя Костя сильно отличался от других. Он был худым. У него было худое лицо и серые, ясные от спирта глаза. Тёмное от загара лицо и клетчатые застиранные рубахи. Куртки и штаны от спецовок.
Может быть, он работал геологом? Но тогда бы он не провёл несколько летних годов на своём участке.
У него не было жены. Говорят, где-то обитал сын. У него был очень чистый голос. Он курил «Беломор», что было делом обычным. А пил всё подряд. И это не сильно его выделяло на фоне эпохи.
Эпоха детства — первая половина 80-х. Эпоха.
Как-то он мне сказал: «Малыш, собери вишни, я тебе куплю килограмм карамели». Я уже не был малышом, мне было двенадцать.
Я согласился, и полдня собирал вишни. Табуретку для сбора ценного продукта мне дал дядя Костя. Она не шаталась. Я любил вишню. Но я её тогда не ел, не погружал в свой рот. Я был пионером, честным пионером.
Я нагрузил несколько корзин. Дядя Костя скосил глаза на их содержимое, посмотрел своими ясными глазами на обобранные вишни, сказал «хорошо», и ушёл. Вечером, почти в сумерках, он принёс мне кулёк килограммовый конфет и торжественно вручил. После ушёл в сгущающуюся тьму.
Я два дня пил чай с конфетами, дедом и сестрой. Дядя Костя то сидел, то лежал под яблоней. На соседних участках голосили сивучи и пели бензопилы.
На следующий год жизнь продолжалась и была чем-то похожа на прошлую. Но из неё ушло что-то.
Что-то было связано с половым созреванием, смертью Брежнева или девочкой Аней, которая демонстрировала мне свои волосы на лобке. Я не знаю точно.
Но на меня стала нападать хандра и тоска. Я не хотел, чтобы мир менялся. Я хотел солнечного пляжа, зелёных ив и свежего после ныряния в воды канала запаха пота. Ещё я хотел засыпать после вечернего чая, который мы с дедом пили на скамейке под огромными берёзами. С рассказами деда о забавных или странных случаях из жизни и литературы. Для меня тогда это было одно и то же.
Ещё я хотел видеть дядю Костю на его скамье у его яблонь. Но его там не было, хотя он по-прежнему приезжал на свою дачу. Он уже не здоровался, а только кивал. Лицо стало ещё более худым. Но двигался он легко, как и раньше. А глаза у него стали больше.
В конце июня был обычный летний понедельник. Душноватый и серенький. Я лежал на крыше и смотрел на оттенки серого неба. На эту шкалу намёков на дождь или вёдро. Рядом лежала книга Арсеньева.
Вдруг заголосили сивучи. Тревожный гомон быстро дорос до крика:
— Отравился! Газом! Окна открывайте!
Дядя Костя отравился. Во дворе его дома никогда не было столько людей. Там даже можно было увидеть скорую. Его унесли. Я видел с крыши.
После этого случая я стал бояться газовых баллонов, серых душных деньков и множественных оттенков на сизых небесах.
Дядя Костя бросил пить. Женился. Продал дачу. Больше я его не видел.
…………………………………………………………………………
Кончилась эпоха. Как всегда негромко.
Пройдёт пара лет и поскачет по стране необходимое слово «Перестройка». Слово понятое, впрочем, использованное в самых прихотливых смыслах и значениях.
Пустота не может оставаться собой. Её чем-нибудь да заставят.
Скоро другой станет жизнь у соседей-сивучей, у деда, у меня. У страны.
В ней больше никогда не будет равновесия сидевшего под буддийским своим деревом дяди Кости. У страны, у жизни.
Сантери МАТЯШ
Родом из Карелии, проживает в Ленинграде, рождён в СССР. Постоянный автор "ЛР", сперва публиковался как поэт, причём и в период выпуска еженедельных печатных номеров (2022-23). Яркий, узнаваемый с двух фраз публицист (наиболее популярный в видеоформате). К прозе пришёл постепенно, в настоящее время готовит к печати сборник рассказов, некоторые из которых мы периодически публикуем.
