Автор: Что-то затаскали в последнее время слово «победа». Замусолили. Коммерциализировали. Обесценили. И есть в этом, наоборот, глубочайшее моральное поражение советского народа, народа-победителя. По воле самозваных господ не только материальное ограбление его произошло уже давно (да и сейчас продолжается)… Произошло расторжение той ментальной, смысловой, идейной связи, что хоть и отдалённо, но всё же сохранялась даже в нулевых и десятых — с Победой без кавычек и с большой буквы.
Словосочетанием «наша победа» называют нечто теперь столь в будущем неопределённое, что в моральном, нравственном плане на фоне накопившегося за без малого пять лет фоторяда — невообразимо считать победой. Это — не путь к победе, это терпимое, длимое отнюдь не волей разделённого советского народа поражение. Не одномоментное, а мучительно долгое, углубляемое. И чем шире лыбятся господа, уверенные что и этот комплекс коллективных эмоций, это труднейшее завоевание социализма сумели приватизировать, тем угрюмее, нахмуреннее лица вновь ограбленных: им-то казалось, что нет у буржуев отмычки, чтоб открыть такой «сейф».
Украсть (чтоб распродать на металлолом) заводы, лишить миллионы привычной работы, украсть саму по себе власть, регулярно фальсифицировать выборы, довести народ до стабильной депопуляции господа сумели относительно беспрепятственно. Разве что в 1993-м были сполохи… Но их, господ, и потом классово бесил этот контраст: как раз та самая Победа 1945-го всё выше их презренной суеты казалась ограбленным. Выглядела альтернативой — потому что «одна на всех», ради равенства и равноправия всеобщего и дальнейшего коммунизма, а не приватизации-дележа и затем эксплуатации бедных богатыми. Казалась Победа всё непримиримее с владельцами джипов немецкого производства, лепившими на стёкла «Спасибо деду за Победу», даже не понимая, какой это исторический сарказм…
Нет, господа, Победу — не обманешь!
Ибо она в том была победой, преодолением, что сумела интернационализмом нацизм опровергнуть и расизм попрать, невиданную жестокость — гуманизмом, человеколюбием, братством народов СССР. Условно-символически прикуривающие свои дорогие сигары на виллах от советских листовок господа, наживающие рейтинг и капиталы на войне нынешней — и не представляют, в какое пустились долгосрочно невыгодное их классу гнусное дело, стравливая в своекорыстных целях части разделённого советского народа, но оборачивая это дельце в выгоревший советский камуфляж.
И если некоторые осоловели от самой наглости господской, то мы всегда готовы напомнить — на каком контрасте приходила и конкретно В ЧЁМ была эта Победа, каким и от какого ужаса она была освобождением. В чём заключалось, каким салютом общих (и потому — такой исторической силы и длительности) переживаний разгадывалось это всенародно выстраданное, экстатическое, катарсическое, синхронизирующее многомиллионный удовлетворённый выдох трудовой, слово «Победа!»
Вот это — киевское метро нынешнего года (фото из Рунета причём, общедоступное), о котором отстранённо наш официоз пишет: «остановилось»… Вот так — само захотело и остановилось?
Нет, служки, нет — это результат войны, ударов по ТЭЦ, обесточивания. Уж такие-то силлогизмы вам под силу. Люди с палатками сюда пришли, зная что надолго, потому что сверху воздушная тревога — «в Киеве звучали взрывы» (как это фарисейский официоз теперь аккуратно называет).
Так вы же, вернее хозяева ваши вроде как не планировали воевать против мирного-то населения? Или цели меняются на ходу, а народу можно соврать теперь уже всё, что господам заблагорассудилось?..
И монтируются сюда отнюдь не образы господской «победы», а общеизвестные чёрно-белые кадры из московского метро 1941-42 годов. И выйдя на поверхность можно не досчитаться своего дома, как в киношедевре «Летят журавли»…
Всё ещё «можем повторить»? Или пора всё же переосмыслить этот винегрет из исторических инверсий, мнимых противоположностей и затянувшейся детской-соседской игры в «фашистов и наших»?! Не стоит ли отсюда и задуматься о мире?
Вот чтобы согнать дурь пиар-ресантимента у торгашей дизелем с «извечными врагами России», приводим ниже мы немецкую фотохронику, а затем уже свидетельства советских воинов об оккупации Киева. Чтобы «можем повторить» выветрилось, не перечёркивало общей Победы, итогом которой и встал нынешний гранитный Крещатик — памятник созидательной дружбе народов в прекрасным национальным колоритом. Какой бы мелкой декоммунизацией топонимики и монументов там ни занимались — от этого ни ракеты, ни дроны не могут быть лекарством, ни тем более новые ужасы. Оружие тут вообще бессильно, в отличие от дипломатии, мирной культурной «экспансии» и «мягкой силы» искусства.
Вот чтобы новых ужасов ни там, ни тут не прибывало, а стол переговоров стал единственным и последним полем боя представителей (да, самозваных — но этот шанс у них никто «снизу» не отнимал) братских народов — приводим свидетельства ужасов немецко-фашистской оккупации. Чтоб «углУбить» эту военную пропасть до прежнего дна господам положения не хотелось — показываем и рассказываем, как постепенно «европейская цивилизация» оборачивалась расистским террором, как он становился нормой. И как её, «норму» эту аномальную, опровергали герои, знавшие, что великий антидот коммунизма — живущий не только в них одних, придёт и победит нацизм и озверевших от всевластия и вседозволенности оккупантов, изгонит их. И вот тогда, только тогда — будет Победа.
Д.Ч.
В оккупированном Киеве. Фото сделано немецким военным фотографом Йоганнесом Хэле, состоявшим на службе в 637-й роте пропаганды, входившей в состав 6-й германской армии, что захватила столицу УССР.
Эсэсовец роется в вещах расстрелянных в урочище Бабий Яр, в песчаном карьере севернее современной станции метро «Дорогожичи». Его шмайсер, из которого он, пришедший воевать с вооружёнными «недочеловеками, угрожавшими европейской цивилиации», убивал мирных киевлян, не взирая на их возраст и беззащитность — спокойно лежит, остывает от дневной «смены» рядышком…
Поражает на фото Хэле — будничность. «Должность» происходящего… Трупы советских граждан лежат себе поодаль, скоро их накроют новые расстрелянные, а потом ещё и ещё… Поскольку в 1941-м это стало нормой, поскольку фюрер велел не считать «избранной нации» этих за людей и очищать от них «жизненное пространство». Приходили наши сограждане туда сами, тщательно собравшись, ждали в очереди, прекрасно слыша пулемётные и автоматные очереди…
Об этом спокойном изуверстве написаны поэмы (наиболее известна поэма Евгения Евтушенко, тогда — правоверного советского коммуниста, неабстрактного гуманиста) — но разум наш сегодняшний всё равно отказывается понимать тогдашнюю «новую нормальность» следующего мимо этих расстрелов, шумящего вокруг великого, древнего города.
Это насколько нужно быть запуганными, деморализованными, чтобы самих себя, своих детей вести на убой?! Не пытаться скрыться, спрятаться, а идти на убой. Уже зная, как обходятся с покорными оккупанты…
Бабий Яр — урочище в Киеве, получившее печальную известность как место массовых расстрелов гражданского населения и военнопленных, осуществлявшихся немецкими оккупационными войсками. Здесь были расстреляны 752 пациента психиатрической больницы им. Ивана Павлова, не менее 40 тысяч евреев, около 100 матросов Днепровского отряда Пинской военной флотилии, арестованные партизаны, политработники, подпольщики, работники НКВД, 621 члена ОУН (фракция А. Мельника), не менее пяти цыганских таборов.
По разным подсчётам, в Бабьем Яру в 1941—1943 было расстреляно от 70 000 до 200 000 человек.
С сентября до конца октября 1941 года расстрелы в основном проводились мобильными подразделениями СС (айнзацгруппы и полицейские части) при содействии полевой жандармерии и частей вермахта (454-я охранная дивизия, 75-я и 299-я пехотные дивизии). С октября 1941-го до конца сентября 1943 года Бабий Яр являлся местом регулярных расстрелов, проводимых органами полиции безопасности и СД в тесном сотрудничестве с военными и гражданскими властями Киева.
Тела убитых мирных жителей на бульваре Тараса Шевченко в оккупированном Киеве. Справа бывшая Промакадемия, дом № 74 — ныне проспект Победы. Фото сделано через 10 дней после падения Киева всё тем же немецким военным фотографом Йоганнесом Хэле (Johannes Hahle).
Убитые, лежащие вдоль бордюра, предположительно евреи (ближе — мужчина, дальше — жещнина), одни из тех, кто 29 сентября не явился по распоряжению оккупантов на «пункт сбора» (для расстрела). Да, так «воспитывали» своим «новым порядком» оккупанты вчерашних мирных жителей, на которых были обрушены бомбы люфтваффе в первый же день войны, 22 июня. Так они разделяли и властвовали.
В левом углу кадра можно рассмотреть ещё одного убитого, лежащего ничком, и бесстрашно склонившегося над ним, скорее всего — родного человека. Не все киевляне поддавались гипнозу послушания и ужаса. Как они это делали — в репортажах ниже.
Также на фото обращают на себя внимание молодые мужчины в красноармейском обмундировании, в пилотках без звёздочек. Почти все идущие смотрят перед собой или в объектив, лишь некоторые — на трупы. Эти люди направляются на Еврейский (Галицкий) базар. Он располагался посредине современной площади Победы.
С началом немецкой оккупации базары стали тем единственным местом, где можно было купить или выменять на вещи продукты. Ими торговали те, кто сумел разжиться в дни безвластия — 18–19 сентября 1941 г., когда безнаказанно грабили магазины и склады. Крестьяне и жители пригородов на базарах продавали свежие овощи и молоко.
Газета «ЮГО-ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ»
«Вырвавшиеся из Киева советские граждане сообщают о страшной резне и погромах, учиненных здесь немецкими захватчиками. Таких погромов история еще не знала. За немногие дни убито и растерзано 52 тысячи мужчин, женщин, стариков и детей.
Это — не только евреи. Палачи из гестапо беспощадно расправляются со всеми украинцами и русскими, чем-либо доказавшими свою преданность советской власти, стахановцами, членами Осоавиахима и МОПР’а, даже активистами жилкоопов, — со всеми, кто чем-нибудь не понравился любому немцу.
Прекрасный наш Киев стал одним огромным фашистским застенком. День и ночь звери-немцы истребляют здесь тысячи ни в чём не повинных, беззащитных людей.
Бежавший из Киева продавец мясной лавки Маримов рассказал нам подробности происходивших в городе погромов. В день занятия Киева фашисты вывесили приказ, в котором, помимо сдачи оружия, запрещения скрывать у себя на квартирах военнослужащих, был такой пункт: «Всем жителям города, располагающим запасами продовольствия больше, чем на 24 часа, немедленно сдать их представителям комендатуры. За невыполнение этого распоряжения — расстрел на месте». Сам по себе такой приказ обрекал на голод всё оставшееся в Киеве население, однако это было только началом фашистских злодеяний.
В первые дни, пока в Киев не прибыло гестапо, немцы ещё не производили организованных и массовых грабежей и убийств. Правда, жители уже рассказывали друг другу о том, что на улице Ленина, угол Пушкинской, немецкие солдаты ворвались в один из домов и забрали у всех жильцов принадлежащие им вещи.
Многие видели расстрелы у памятника Богдана Хмельницкого и в других местах, но всё-таки это ещё не носило массового масштаба. Настоящий поголовный грабеж, насилие и убийства, жертвами которых стала почти каждая семья, начались через два дня после занятия города.
Немцы начали ходить из дома в дом, из квартиры в квартиру, отбирая у населения все мало-мальски ценные вещи. Красивых женщин они увозили с собой. Позже выяснилось, что их отвели в дома терпимости, находящиеся в бывшем здании ДКА, в Доме писателей и т.д. Тех, кто не хотел отдать себя на поругание фашистским псам, кто сопротивлялся грабежу, — расстреливали. На углу улиц Короленко и Свердлова, несмотря на строгое запрещение, собралась большая толпа.
В знак протеста против фашистских зверств одна семья облила бензином квартиру и подожгла себя. На Красноармейской улице выбросилась с пятого этажа молодая девушка, предпочитая умереть, чем отдаться варварам. Во всем городе не осталось ни одного дома, ни одной квартиры, которые бы не были ограблены и осквернены германскими оккупантами.
Два дня продолжался этот «мирный погром», во время которого было убито не меньше трёх тысяч человек. Реками кровь потекла позже.
Население, возмущённое погромами, стало мстить немцам. Неизвестный герой взорвал здание, в котором находилась германская прокуратура. Во время взрыва было уничтожено свыше 170 офицеров и гестаповцев. Немецкие офицеры и солдаты, разгуливавшие по городу в одиночку или по-двое, стали исчезать неведомо куда. Ненависть населения к оккупантам росла с каждым днем. Проходя мимо немцев, люди демонстративно отворачивались, распоряжения германских властей явно игнорировались.
Фашисты ответили на это зверской расправой, организовав облаву. Они захватили первых попавшихся им на глаза сто прохожих и отвели их на Саперное поле. Здесь уже была вырыта и заминирована большая яма. Немцы загнали в нее сто несчастных людей и взорвали их.
Товарищ Маримов находился в это время у своего знакомого Василия Конюшенко, проживающего недалеко от Саперного поля, за Печерском. Дети Конюшенко, 11-летний Гриша и 9-летний Валя, увидев колонну советских граждан, окруженных немецким караулом, пошли за нею. Они видели, как убивали наших людей, как вместе с землёй летели в стороны оторванные руки и ноги, как фашисты смеялись при этом. Они видели еще одну группу киевлян, примерно в 30—40 человек, которую пригнали другие солдаты. Этих людей немцы заставляли собирать в яму разлетавшиеся в стороны клочья тел. Когда они закончили свою работу, их также расстреляли.
Одновременно с убийствами немцы и приехавшая с ними петлюровская сволочь — оуновцы — повели бешеную антисемитскую агитацию. Они объявили, что во взрыве дома комендатуры виновны евреи. Начался самый неприкрытый кровавый погром, причём, как и прежде, палачи расправлялись не только с евреями, но и со всеми, не понравившимися им чем-либо киевлянами, русскими и украинцами.
На Крещатике валялись трупы убитых. Около трупа белокурого юноши стоял плакат: «Еврей, расстрелян за борьбу с германскими властями. Тело убирать запрещается». Фамилия убитого — Коляда. Он — украинец, эсэсовцы нашли у него в кармане осоавиахимовский билет и за это расстреляли.
Убийцы не щадили ни стариков, ни детей. Пьяные берлинские лавочники и кёльнские торгаши мстили жителям Киева, не желающим подчиниться немецким поработителям. Они собрали всех дворников и попытались выпытать у них фамилии советских активистов. Эта провокация не удалась. Тогда фашисты в расширенном масштабе повторили варфоломеевскую ночь.
Всем евреям, проживающим в Киеве, приказано было явиться с вещами на улицу Мельника №79, угол улицы 9 января, где раньше находился окружной дом партобразования. В приказе были указаны сроки явки, в зависимости от местожительства, говорилось о том, что все явившиеся будут эвакуированы из города, предлагалось каждому захватить с собой чемодан с носильными вещами и продуктами.
Погромщики думали не об эвакуации, а об убийствах. Как стало известно позже, от собранных требовали выдачи советских активистов, их истязали, а потом выводили на Лукьяновское кладбище, находящееся недалеко отсюда, и расстреливали. Изуверы издевались при этом над своими жертвами, детей закапывали живыми, взрослых заставляли рыть себе могилы. Несколько суток продолжались убийства. Кладбище и весь прилегающий к нему район были окружены немцами. Со всех концов города немцы сгоняли сюда советских служащих, стариков — рабочих, молодежь, русских и украинцев, и зверски расправлялись с ними.
Днём и ночью на Лукьяновке были слышны выстрелы, душераздирающие крики. Автоматчики выводили на кладбище толпы обреченных и хладнокровно расстреливали их. Редким счастливцам удалось оттуда бежать.Все, кто имел какое-либо отношение к советским общественным организациям, стали прятаться по чердакам и подвалам, пытались вырваться и убежать из города. Только немногим удалось это. Вокруг Киева фашисты выставили патрули, открывающие огонь по каждому, кто выходил за черту города. Особенно усиленные пикеты были выставлены вдоль Днепра.
Много людей, пытавшихся переплыть ночью реку, было убито или потонуло. То и дело фашистские ракеты освещали местность. Погромщики не хотели выпустить из своих рук ни одной жертвы. По всем домам шли обыски. Неявившихся на улицу Мельника силой волокли туда, и многие предпочитали этому самоубийство. Погром принял чудовищные формы. Любой немецкий солдат или петлюровская гадина могли остановить на улице первого попавшегося человека, назвать его евреем и отвести на Лукьяновское кладбище. 52.000 убитых людей, мирных жителей Киева — таков кровавый итог гитлеровской расправы.»
Лейтенант Кожарский
— Пробираясь из тыла к нашим частям, я был в Киеве. Здесь по улице Кирова, дом №47, жила моя семья — жена, трое детей, отец и мать. Я поднялся в квартиру. Все здесь было перебито и разграблено. Соседка сообщила мне, что они расстреляны на Лукьяновском кладбище, она плакала, а я не мог, я окаменел. Потом я немного отошел и спустился на улицу. Здесь шел грабеж. Немцы врывались в частные квартиры, взламывали двери, забирали все ценные вещи и грузовиками отправляли их в Германию. Я видел, как они грузили уворованные ковры, вазы, картины, как из оттопыренных карманов погромщиков свешивались цепи от часов.
Маримов
— Я видел, как они убивали, я проходил мимо распухших трупов убитых. Я видел, как они грабили, как выносили из Оперного театра гардероб, ковры и даже дорожки. Маленькая седая старушка, смотревшая вместе со мной на эту сцену, прижавшись к стене театра, плакала. Сердце рвалось у меня на части. Я не могу жить без мести. Уничтожать немецких захватчиков стало теперь единственной моей потребностью. Меня отправляют в тыл потому, что я устал и болен, но в тыл я не пойду. После того, что я видел, мое место только на фронте. Я не найду себе больше покоя до той поры, пока не будет истреблен последний из этих мерзавцев, ворвавшихся на нашу землю.
Майор П. Степаненко
Графическая верхняя иллюстрация — «Киев, грозное время», 1975
