Автор: Нет, серафимом, то есть мифическим существом в ангельском чине, он явно не был. Мемуарист утверждает, что у Владимира Ивановича Нарбута, возглавившего в начале 1920-х Одукроста — Одесское бюро украинского отделения Российского телеграфного агентства, были диктаторские замашки, и учреждение своё он держал в ежовых рукавицах. Более того, автор воспоминаний всячески подчёркивает нечто демоническое в его образе. А название «Казнённый серафим» носила подготовленная им к печати, но так и не увидевшая свет при жизни автора книга стихотворений…
…Меня давно интересовала личность и судьба этого поэта. Интерес возник, разумеется, по прочтении знаменитого скандального романа Валентина Катаева «Алмазный мой венец», самым, может быть, ярким персонажем которого оказался Владимир Нарбут. Раздобыл сборник «Владимир Нарбут. Стихотворения» (Москва, «Современник», 1990), составленный поэтами Ниной Бялосинской и Николаем Панченко, снабжённый предисловием и примечаниями. В библиотеке моей появился и Комментарий к роману В. П. Катаева «В лабиринтах романа-загадки», подготовленный Марией Котовой и Олегом Лекмановым, — исключительно добросовестное, обстоятельное исследование (Издательство «Аграф», Москва, 2004).
…Произведение Катаева, опубликованное в №6 журнала «Новый мир» за 1978 год, наделало, мягко говоря, много шума, а уж, если точнее, вызвало форменный литературный скандал. Авторы Комментария, однако, отнеслись к роману академически сдержанно; процитировали в предисловии полярные оценки вроде — «набор низкопробных сплетен, зависти, цинизма» (Давид Самойлов), «нескрываемое движение героя «Алмазного венца» — встать рядом, сесть рядом со своими великими умершими и погибшими друзьями» (Наталья Крымова) — или «безупречное чувство меры» (Евгения Книпович) и «его задача — не высмеять, не развенчать, а просто быть правдивым до конца» (Владимир Перцовский), ну и так далее.
В самом деле, написанный свободно и затейливо, в лучших традициях стилистики поздней катаевской прозы, роман читается с наслаждением и неослабевающим интересом; ведь на его страницах как живые предстают Сергей Есенин и Михаил Булгаков, Борис Пастернак и Юрий Олеша, Владимир Маяковский и Эдуард Багрицкий, многие другие знаменитые и не слишком знаменитые поэты и прозаики.
Авторы Комментария замечают:
«…разгадав большинство загадок «Алмазного венца», в некотором удивлении и смущении признаешься себе: пышным катаевским «мовизмом» действительно прикрыт смысл «короткий и бедный». Несколько новых штрихов к человеческому и литературному портрету, две-три неизвестных ранее удачных шутки, парочку-другую пикантных подробностей — вот что прибавляет катаевское произведение к уже давно сложившемуся в читательском сознании облику большинства героев «Венца».
Вместе с тем М. Котова и О. Лекманов справедливо утверждают, что некоторых персонажей своей книги автор «воскресил» из полного или почти полного забвения. И среди таких воскрешённых комментаторы называют Семена Кесельмана и Владимира Нарбута, не говоря уже, что Катаев позволил себе упомянуть преданных анафеме советским официозом Николая Гумилёва и Владимира Набокова…
Арестованный НКВД в октябре 1936-го, в марте 38-го Владимир Иванович Нарбут был расстрелян. Сестра Серафимы Густавовны Нарбут, Лидия Багрицкая (вдова Эдуарда Багрицкого) пыталась спасти поэта, но была арестована и оказалась в ссылке. В 1956 году Нарбут был реабилитирован: как выяснилось, — «обвинение бездоказательное»…
Вскоре после публикации раздались гневные голоса тех, кого Валентин Катаев не просто упомянул в своей книги, но не пощадил своими суждениями. В первую очередь возмутились Серафима Густавовна Шкловская (Нарбут), жена Владимира Ивановича с 1922 года, и сын поэта Роман Владимирович Нарбут…
М. Котова и О. Лекманов приводят свидетельство В. Ф. Огнева:
«Прочитав «Алмазный мой венец», Серафима Густавовна плакала, Катаев… расправился и с ней самой. Шкловский кричал, что «пойдет бить ему морду»…»
Дело в том, что Владимир Иванович Нарбут «увёл» у Юрия Карловича Олеши любимую женщину, Серафиму Густавовну Суок. Эту историю весьма обстоятельно изложил автор «Алмазного венца». Серафиме («дружочку») достались весьма нелестные характеристики. Её появление в романе выглядит так:
«…Однажды рядом с ним (Юрием Олешей. — Ю.К.) появилась девушка, как нельзя более соответствующая стихам из «Руслана и Людмилы»: «…есть волшебницы другие, которых ненавижу я: улыбка, очи голубые и голос милый — о друзья! Не верьте им: они лукавы! Страшитесь, подражая мне, их упоительной отравы».
Катаев даже сопоставляет дружочка с легкомысленной героиней романа аббата Прево Манон Леско, которая легко переходит из объятья в объятье…
Впрочем, автор оговаривается: она оставила неизгладимый след на всём творчестве ключика (Ю.Олеши. — Ю.К. ), сделала его гениальным и привела в конце концов к медленному самоуничтожению.
…По прибытии в Одессу Владимир Нарбут оказался в эпицентре поэтической жизни города. Иначе и быть не могло. Ведь «…он был поэт, причем не какой-нибудь провинциальный дилетант, графоман, а настоящий, известный еще до революции столичный поэт из группы акмеистов, друг Ахматовой и Гумилёва и прочих, автор нашумевшей книги стихов «Аллилуйя«, которая при старом режиме была сожжена как кощунственная по решению святейшего синода…» В самом деле, кто ещё мог так писать?!
Жизнь моя, как летопись, загублена, Киноварь не вьется по письму. Я и сам не знаю, почему Мне рука вторая не отрублена… И пришла чернявая, безусая (рукоять и губы набекрень) Муза с совестью (иль совесть с музою?) Успокаивать мою мигрень. Шевелит отрубленною кистью, - Червяками робкими пятью, - Тянется к горячему питью, И, как Ева, прячется за листьями.
Константин Паустовский позднее вспоминал:
«На сцену вышел поэт Владимир Нарбут, сухорукий человек с умным, желчным лицом. Я увлекался его великолепными стихами, но еще ни разу не видел его. Не обращая внимания на кипящую аудиторию, Нарбут начал читать свои стихи угрожающим, безжалостным голосом. Читал он с украинским акцентом:
А я трухлявая колода,
Годами выветренный гроб...
Стихи его производили впечатление чего-то зловещего. Но неожиданно в эти угрюмые строчки вдруг врывалась щемящая и невообразимая нежность:
Мне хочется про вас, про вас, про вас
Бессонными стихами говорить.
Нарбут читал, и в зале установилась глубокая тишина. На эстраде, набитой до отказа молодыми людьми и девицами, краснела феска Валентина Катаева…»
О дружбе Владимира Нарбута с Николаем Гумилёвым, Анной Ахматовой, Осипом Мандельштамом, Михаилом Зенкевичем, былой поэтической славе колченогого известно из разных источников. Его ранние стихотворные опыты приветствовал сам вождь акмеизма. В «Письмах о русской поэзии» Гумилёв писал:
«Неплохое впечатление производит книга стихов Нарбута; в противоположность книге Диесперова, она ярка. В ней есть технические приемы, которые завлекают читателя (хотя есть и такие, которые расхолаживают), есть меткие характеристики (хотя есть и фальшивые), есть интимность (иногда и ломание). Но как не простить срывов при наличности достижений? Хорошее впечатление, — но почему пробуждает эта книга печальные размышления?
В ней нет ничего, кроме картин природы: конечно, и в них можно выразить свое миросозерцание, свою индивидуальную печаль и индивидуальную радость, все, что дорого в поэзии, — но как раз этого-то Нарбут и не сделал. Что это? Неужели поэт перестал быть микрокосмом? Неужели время вульгарной специализации по темам наступило и для поэзии? Или это только своеобразный прием сильного таланта, развивающего свои способности поодиночке? Давай Бог! В этом случае страшно только за него, а не за всю поэзию.«
Да, знаменитый столичный поэт, встречавшийся с самим Александром Блоком! В 1923 году Нарбут писал:
«С Александром Александровичем я уже был знаком и носил пушкинский его, темно-зеленого цвета, с большими отворотами и упрямой талией сюртук. Упомяну, кстати, что последний унаследовал я от художника И. Я. Билибина, в квартире которого я в ту пору жил и где, если не изменяет мне память, впервые увидел Блока».
Первую книгу Нарбута одобрительно встретил и Валерий Брюсов. В «Листках из дневника» Анны Ахматовой читаем:
«Цех поэтов 1911-1914. Гумилёв, Городецкий — синдики; Дмитрий Кузьмин-Караваев — стряпчий; Анна Ахматова — секретарь; Осип Мандельштам, Вл. Нарбут, М. Зенкевич, Н. Бруни, Георгий Иванов, Адамович, Вас.Вас. Гиппиус, М. Моравская, Ел. Кузьмина-Караваева, Чернявский, М. Лозинский…»
И из пародии, сочинённой «Цехом» на знаменитый сонет Пушкина («Суровый Дант не презирал сонета»):
Владимир Нарбут, этот волк заправский, В метафизический сюртук его облёк, И для него Зенкевич пренебрёг Алмазными росинками Моравской.
Вторая книга Владимира Нарбута «Аллилуйя» была издана в апреле 1912 года тиражом 100 экземпляров и тут же изъята цензурой. Студенту Санкт-Петербургского университета Нарбуту пришлось оставить учёбу и отправиться в африканское странствие…
Впрочем, биография Владимира Нарбута известна, но кое о чём стоит вспомнить сегодня, когда, по утверждению Валентина Катаева, колченогий забыт…
Великолепный и страшный background был у главы Одукроста, когда вместе с красными войсками он появился в Одессе! Было от чего испытывать трепет восхищения никому не известным одесским поэтам, которые в ту пору еще не помышляли «колебать мировые струны» по выражению Юрия Олеши…
В 1921 году Валентин Катаев и Юрий Олеша с Серафимой Густавовной Суок оказались в Харькове. Там же служил Нарбут в качестве директора РАТАУ (Радиотелеграфного агентства Украины).
«В Харькове после смерти Блока, после исчезновения Гумилёва, после поволжского голода мы настолько сблизились с колченогим, что часто проводили с ним ночи напролёт, пили вино, читая друг другу стихи, — ключик, дружочек и я, ещё не отдавая себе отчёта, чем всё это может кончиться».
А кончилось тем, что в 1922 году Серафима Густавовна («дружочек») вышла замуж за Владимира Ивановича.
Катаев детально и красочно описывает терзания своего друга ключика, его попытки вернуть возлюбленную, которые продолжались уже в Москве. Возникает, разумеется, вопрос: как эта драматическая ситуация отразилась в творчестве Юрия Карловича Олеши? Ну не могла же не отразиться!
Перечитал «Ни дня без строчки». И что же?
«У Владимира Нарбута есть чудесные строчки об апреле.
Благословение тебе, апрель,
Тебе, небес козлёнок молодой.
«Небес козлёнок молодой» — это очень, очень хорошо. Правда, он потом исправил на «тебе, на землю пролитый огонь»… Конечно, нельзя сравнить, насколько «небес козлёнок молодой» лучше «на землю пролитого огня». Это стихотворение вообще великолепно. Какое-то странное, только поэту понятное, но волнующее нас настроение.
Мне хочется о вас, о вас, о вас
Бессонными стихами говорить.
Над нами ворожит луна-сова,
И наше имя и в разлуке — три.
Так, видя весну (апрель), он видит знаки Зодиака — агнец, сова… Знаю, знаю, что сова не знак Зодиака. Но почти, но могла бы быть. Во всяком случае, он населяет весеннее небо зверями.
О, эти звериные метафоры! Как много они значат для поэтов!»
Вот и всё о Нарбуте? Не может быть!
Увы, это всё…
Комментаторы также утверждают, что в «Алмазном венце» Катаев воспроизводит ситуацию из «Зависти» Олеши, одним из прототипов героя которой (Андрея Бабичева) считают Владимира Нарбута.
Валентин Петрович Катаев запомнил Нарбута таким:
«С отрубленной кистью левой руки, культяпку которой он тщательно прятал в глубине пустого рукава, с перебитым во время гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной, несколько заикающийся от контузии, высокий, казавшийся костлявым, с наголо обритой головой хунхуза, в громадной лохматой папахе, похожей на черную хризантему, чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом… О нём ходило множество непроверенных слухов…»
Катаев вспоминает стремительный рост поэта по чиновной (партийной) лестнице, которая привела его в столицу. Однако вскоре судьба Нарбута дала резкий крен: в 1928 году его исключают из партии, — якобы за сокрытие обстоятельств его пребывания на юге во время белогвардейской оккупации, отстраняют от руководства издательством «Земля и фабрика» и подведомственными журналами («30 дней», «Вокруг света»).
К счастью, у Владимира Ивановича оставались друзья. Цитирую предисловие Н. Бялосинской и Н. Панченко:
«Молодые — Багрицкий, почти ученик и родственник (три сестры Суок замужем за Багрицким, Олешей и Нарбутом), и, главное, друзья старые: неизменный Михаил Зенкевич, работавший с ним и в ЗиФе; Мандельштам, впервые в жизни получивший квартиру в Нащокинском переулке, совсем рядом с Нарбутом, жившим на Пречистенке, в Курсовом. В те дни он почти каждый вечер бывал у Мандельштама. Сюда приезжала из Ленинграда и Анна Андреевна Ахматова. Жила на раскладушке в будущей ещё необорудованной кухне. «Что вы валяетесь, как чудище в своем капище?» — дразнил её Нарбут».
«О.Э. (Мандельштаму. — Ю.К.) дружба была необходима. Из тех, кого я встречал у Мандельштама… ближе других, пожалуй, был В. И. Нарбут», — писал друг Мандельштама Б .С. Кузин.
Понятно, почему Ахматова посвятила ему, Нарбуту, соратнику и единомышленнику, такие строчки:
Это — выжимки бессонниц,
(Тайны ремесла. 1960)
Это — свеч кривых нагар,
Это — сотен белых звонниц
Первый утренний удар…Это — теплый подоконник
Под черниговской луной,
Это — пчелы, это — донник,
Это — пыль, и мрак, и зной.
В катаевском портрете Нарбута преобладают эпитеты — «страшная книга», «ужасные его стихотворения, способные довести до сумасшествия», «исчадие ада». «мелкопоместный демон» и так далее. Но, заметьте, они как-то созвучны некоторым определениям К. Паустовского!
Видимо, эти определения сильно покоробили Серафиму Густавовну, сына поэта и его приверженцев. Но, мне думается, это не более, чем обычная катаевская манера, — стремление ошеломить и эпатировать читателя. Недаром, по легенде, он сказал сыну поэта: «Не огорчайся, Роман, — это просто такой стиль».
Ну что тут возразить? Катаевский цинизм.
А я склонен думать, что иначе, как с подобными словесными эффектами, с куражом, не без вранья и сокрытия неких подлинных деталей он, Великий Валюн, и написать не мог. Но поэт Владимир Нарбут не стал для нас менее значителен. Напротив, интерес к его поэзии вырос…
Щедроты сердца не разменены,
И хлеб, всё те же пять хлебов,
Россия Разина и Ленина,Россия огненных столбов.
…Писатель, литературный критик Станислав Борисович Рассадин (1935-2012) в своей замечательной книге «Советская литература. Побеждённые победители» (снабжённой многозначительным подзаголовком «Почти учебник») писал о Нарбуте:
«На редкость колоритная фигура — начиная с биографии. Украинский дворянин захудавшего, но древнего рода, чьи первые стихотворные опыты одобрили Брюсов и Гумилев и кого приняли в тесную компанию Ахматова и Мандельштам… Причудливая биография для того, кто мог писать стихи редкой нежности и своеобразия, словно бы для подчёркивания причудливости включённые в триптих под названием «Большевик» (1920). «Над озером не плачь, моя свирель,/ как пахнет милой долгая ладонь!../Благословение тебе, апрель,/тебе, небес козлёнок молодой!»
«Имеется в виду знак Агнца», — пояснял в «Книге прощания» (издана в 1999 году) Олеша, восхищавшийся стихами Нарбута и даже простивший тому, что он отбил у Юрия Карловича жену… Поэтическое Слово он променял на Дело (партийное), что совмещалось со Словом действительно плохо; конечно, если опять-таки говорить о поэзии как о свободном самовыявлении свободной личности».
Надежда Мандельштам вспоминала (во «Второй книге»):
«Я любила Нарбута: барчук, хохол, гетманский потомок, ослабевший отросток могучих и жестоких людей, он оставил кучку стихов, написанных по-русски, но пропитанных украинским духом… Горестная судьба Нарбута не связана с его принадлежностью к акмеистам. Он погиб вместе с толпами партийцев ранних призывов, почему-либо отколовшихся от главного течения… Впрочем, уцелеть в положении Нарбута было почти невозможно.
В нашей ханжеской действительности он не мог развернуться как делец и выжига, и сам взял на себя особый искус — стал партийным аскетом. Ограничивал он себя во всём — жил в какой-то развалюхе в Марьиной Роще, втискивался в переполненные трамваи, цепляясь за поручни единственной рукой, работал с утра до ночи и не пользовался никакими преимуществами, которые полагались ему по чину. Своё издательство ЗиФ («Земля и фабрика») он взял нищим, а отдал процветающим, с большим капиталом в банке. О стихах в те годы он не помышлял, и весь ушёл в партийные интриги…»
(Прошу прощения у придирчивых читателей; в целях соблюдения логики пришлось своевольно переставить фразы в воспоминаниях Н. Я. Мандельштам).
Завершая историю кавалера Де Грие («ключика» Юрия Олеши) и Манон Леско («дружочка» Серафимы Суок), Валентин Катаев роняет: «Теперь, когда я пишу эти строки, колченогого никто не помнит. Он забыт».
Не верю! Полагаю, что даже в те годы, 1975-77, и ранее, Владимира Нарбута — как и Николая Гумилёва, также расстрелянного и запрещённого, — не забывали; во все времена встречались истинные любители и знатоки литературы, которые ухитрялись находить чудом уцелевшие книги, перепечатывать заветные строки на пишущих машинках, раздаривать экземпляры друзьям, таким же фанатикам утаённой поэзии и прозы…
Юрий КРОХИН
