Автор: Пишущие сегодня о далёкой и оттого всё более великой Победе 1945 года, каких только неожиданных и сомнительных аналогий не проводят с современностью, когда воюют прежде всего за деньги, а не за отечество (отечество-то у многих по паспорту — СССР). Однако забывают любители дешёвых, но броских аналогий, какое именно отечество и ради какого будущего защищала тогда Красная армия. Неплохо об этом напомнил недавно Константин Щепин, наш новый автор из Красноярска.
Научились вроде и наверху произносить всю сталинскую последовательность — «победа советского народа«… А то ведь некоторые правые напёрсточники в нулевых норовили подменить многонациональный народ-победитель «русским оружием» — ставя ту войну в ряд с другими, которые вёл царизм.
Простым уточнением терминов, понятий, представлений тут, однако, тенденции «всё на продажу» — не перебить. А доболтались уже до откровенной профанации (если не сказать — проституции) местами. Очень она выгодна кому-то властному, далёкому от народа, оттого и «напрашиваются» аналогии, от которых советский (да и любой интернационалистски, без шовинизма мыслящий) ум корёжит.
Рассудить ищущих исторической правды с мельчающими патриотами сможет только подлинная Поэзия Победы. Не просто стихи по случаю победы, но строки поэтов и до начала Второй мировой ощущавших по-советски, внутри масс, её предвестья. Поскольку Гитлер обрушился на полюс, идеологически противоположный его расистскому имперству, важно и в стихах наших авторов слышать пульсацию пролетарского интернационализма, который вермахт пришёл выжигать огнём и мечом под вывеской Got mit uns (ничего недавнего не напоминает?)
И здесь мы снова обращаемся к стихам Павла Панченко. Сейчас его повествовательные «длиннОты» выглядят как безусловное достоинство, разъясняющее мировую диспозицию накануне физического и идеологического сражения фашизма с научным коммунизмом — здесь даже не нужно уточнять, что фашизм был немецким, не это главное, определяющее. Стихи Панченко как никакой нынешний политолух верно описывают обстановку накануне ВОВ и после неё, когда уже Холодная война вошла в повестку дня, а вчерашние союзники вновь стали врагами, после фултонской речи Черчилля.
Д.Ч.
ЧЕРЕЗ ГРАНИЦЫ
Тебе прикажут убить меня -
И ты наденешь походный ранец.
Кто ты - японец или германец -
Мне все равно.
Я не знаю дня,
Когда бы я о тебе не думал:
В пламени цеха,
В потемках трюма
Котельщику докером мнишься ты.
И до того мы в повадках схожи,
Что будь ты старше или моложе,
Мне кажутся схожими и черты.
Я мог бы с тобой
Поменяться кровью,
Сердце за сердце тебе отдать,
Но человеческой, гордой кровью
Хлынут моря... Затоскует мать.
Заголосит над еще живыми.
Станет искать свой поселок в дыме
Горем чужие пути запирать,
Даль замуравливать.
Над морями,
Цепляясь за небо якорями,
Бескрылые взлетят корабли —
Взлетят и обрушатся...
А в дали:
Ты, заслонясь дымовой завесой,
В тайных убийц превратишь цветы.
Сердце котельщика из Одессы
Медленным танком раздавишь ты.
Но сердце мое заклокочет снова
(У нас ведь и мертвый ведет живого!)
В груди миллионов друзей моих,
И только одно остановит их:
Гибель врага!
Ни о чем не спросит
Смерть, называемая войной:
Город поднимет и камнем бросит -
Вместе с детьми и твоей женой.
Пулею,
Газом
Снарядом скосит, -
Всю землю устелет
Тобой и мной!
И, смешанный с пылью,
Ты станешь тише
Мертвой воды,
Ниже трав живых...
Нет, не я покупал у тебя детишек,
Чтобы на фабрике мучить их!
Нет, не я о дубинке,
О бомбе с неба
Говорил тебе:
- Вот тебе хлеб!
Нет, ни рек, ни морей не кормил
я хлебом!*
До чего же ты меток!
И до чего же ты слеп!
Ты думаешь,
Родина у тебя под подошвой,
Но куда ты ни ступишь,
Всюду штыки растут.
А ведь лучшие зерна весною прошлой
Падали в землю тут.
Родина?
Почему же такой узкой,
Такой неудобной твоя мастерская была,
Что никогда засиять музыкой,
Радугой заиграть не могла?
Нет, ты жил на чужбине,
Хозяину отдав
Львиную долю жизни своей!
А у меня сколько фабрик шумит,
Заводов,
Лесов! Городов! Полей!
Столько склепанных,
Сваренных пароходов
Спустил я со стапелей!
И столько певучих аэропланов
Выпархивает из-под рук моих,
Что, даже с высот стратосферы глянув,
Не оглядеть,
Не исчислить их!
Да что там!
Я целой страной владею -
И только друзья не завидуют мне,
И только друзья называют ее своею.
У нас, у каждого - по стране!
И наше будущее — наши дети
В садах -
Не на черных дворах - живет:
И в бессолнечный день
Наше солнце светит.
И песню птица - мою! - поет
Да встанет наших детей румянец
Зарей над твоею страной-тюрьмой.
Кто ты - японец или германец -
Мне все равно: ты - товарищ мой.
И где бы ты ни был,
Во мне с тобою
Кровь одинаковая стучит:
Строительница! Труженица!
Так готовься же к бою...
Пена летит - и чайкой кричит.
И, верный товарищ морскому прибою,
Над нашей республикой ветер шумит.
_____
* В годы засухи и голода, наблюдавшегося не только в европейской части СССР, но и в Европе, в 1932-33 Лига наций отказалась поставлять зерно и муку из США, хотя там наблюдался избыток. Целыми баржами топили хлеб империалисты чтобы удержать цены - "кормили" хлебом реки, моря, океаны.
"Отцовское солнце", Советский писатель, 1935 год
ВЕНОК МАТРОСУ
Памяти героя-черноморца
Гребенникова
I
Повитый черноморскими ветрами,
В матросы он тянулся с малых лет,
И мог часами изучать портрет
Отца - в тяжелой, самодельной раме.
Богатый морем, чайками, зарями,
Был в эту раму вправлен целый свет.
А где отец? Он там же, где и дед:
Там крест - как мачта, там цветы - как пламя...
Запомнилось навеки: важный взгляд,
Усы, что так забавно щекотали,
И черный, словно в копоти, бушлат.
Видавший в жизни сказочные дали,
Он для мальчишки далью был самой,
Пропахший синью кочегар прямой.
II
Пропахший синью кочегар прямой,
Он сыну море завещал в наследство:
Мол, поскорее вылезай из детства -
И айда в кочегарку, хлопчик мой! -
Но не было на всей слободке средства
Для этого: ведь осенью, зимой,
Да и весной - все в класс и все-домой.
(Нам так надоедает малолетство!)
Вот лето - это да! Чуть свет - на мол!
- Андрюша, — спросит мать, — куда пошел?
- В соленый дом! — тряхнет в ответ вихрами.
Соседке Стешке крикнет: — Ну-ка в порт!
- Вода - как лед.... - Ну, значит, первый сорт!...
Он был, сказать по совести, упрямей.
III
Он, был сказать по совести, упрямей,
Говаривали, батьки своего.
Кто жил под парусами, под парами,
Тем по душе подобное родство.
У парня от ныряний - шрам на шраме,
Но даже мать решила:- Ничего:
Покрепче тело будет у него.
Как ласкова ворчунья вечерами!
Как сладко у калитки посидеть
В обнимку с ней, вдыхая сумрак свежий!
И мнится: звезды - рыбки, небо - сеть,
Вон - корабли у дальних побережий..
И разве скроешь самой темной тьмой
Дельфинов, что резвятся за кормой?
IV
Дельфинов, что резвятся за кормой,
Не видел он ни разу. Но, готовый,
Когда ни приведись, отдать швартовы,
Им подражая. Пусть миновал восьмой,
Но восемь не дадите ни за что вы,
А сразу - десять! (Зря ли мать с кумой
На вырост мастерят костюмчик новый:
Им тоже возраст кажется тюрьмой!)
Увидите: пройдет еще десяток -
И он уйдет. Он будет очень краток:
- Не плачь, мамуля! На отца взгляни....
Отец с портрета шевельнет усами:
Мол, начинай, сынок, иные дни,
Обязанный судьбой Одессе-маме.
V
Обязанный судьбой Одессе-маме,
Явился он во флотский экипаж.
Осталась мама где-то за горами
И школа там же, тут - матросский раж!
- Товарищи по классу! Говор ваш
Я слышу в Экипаже, в Панораме,
В порту, - везде! Клянусь: тут все отдашь.
За ленту с золотыми якорями,
За форменку с тельняшкой, за раскат
Орудия на палубе, за воздух,
В котором чайки, как мечты, парят,
За склянки, прозвенезшие на звездах,
За дружбу с Ейском, Пензой, Костромой, —
Попробуй-ка такого с палуб смой!
VI
Попробуй-ка такого с палуб смой
Штормягою! Сам, как штормяга, грубый,
Он наподдаст ему башкою в зубы,
Не сдрейфит перед мокрой кутерьмой.
Такие сердцу капитанов любы,
Как песня - там, за мглистою каймой,
Таких по-братски целовали в губы
За подвиг - под Гангутом иль Чесмой.
С такими адмирал Нахимов Павел
И морюшко, и мать-землицу славил:
Их уступи, а сам ходи, с сумой?
О, юность! Ты окинешь море взглядом,
И в бой уходишь с нераскрытым кладом
Своей сыновней нежности немой.
VII
Своей сыновней нежности немой
Не поверял он ни мамуле старой,
Ни той, что с детства все дразнили „парой",
Что слала письма, повязав тесьмой.
Андрей любил поговорить с гитарой,
С морской волной - красавицей хромой
В зеленом платье с белой бахромой,
С пичугою на мачте сухопарой,
С торжественным сиянием луны,
В которую матросы влюблены
Не меньше, чем поэты! Это зря мы
Труним над ними! Ах, как хороши
Накаты при луне!... Своей души
Он, право, не измерил бы морями.
VIII
Он, право, не измерил бы морями
Всего, что билось, трепетало в нем.
В походе на Констанцу, под огнем,
Та страсть таилась в каждом килограмме
Взрывчатки, посылаемой братками
В Румынию: в чужой не суйся дом!
- А-ну, друзья-товарищи, пугнем! -
Он сам кричал иль доносилось в гаме, -
Поди узнай! Был первый день войны
Невиданной длины и ширины.
Андрей Беда мужал с друзьями вместе.
Ведь Вождь в Берлин направил острие
Их воль - и всякий бросил в море мести,
Как якорь, сердце верное свое!
IX
Как якорь, сердце верное свое,
Когда пришлось, пронес он в пламя топки.
Каким себе он показался робким
В тот страшный миг! Но это - для Нее:
Для Родины! А значит - и для Степки!
В огне, почти впадая в забытье,
Он стал спасать матросское жилье,
Где мило все - до крохотной заклепки!
Он видел течь - и помнил о друзьях,
И влез в асбестовый костюм сквозь страх,
А в топке действовать у нас не ново!
- Хоть в пекло лезь, но дружбу выручай!
Так отблеск новой славы невзначай
Он бросил в бухту города родного.
X
Он бросил в бухту города родного
Все, что имел: всю молодость свою!
Враги - как Смерть, но я - как Жизнь стою, -
Такого им не перегрызть швартова!
Они бомбят Одессу вновь и снова,
И ласточка моя, как я, - в бою!
Я в ненависти ласку притаю.
Так я хочу, я не хочу иного!
Час расставанья с кораблем тяжел -
И все же в морпехоту он ушел,
Чтоб постоять за город свой желанный.
Акации мои, мои каштаны,
За вас, бедняжки, встало под ружье
Просторное моряцкое житье!
XI
Просторное моряцкое житье
Гремело штормом. Стешеньку убило
Фугаскою. Ее глаза, чутье -
Теперь в тебе! Ты весь - ее могила!
Нет, ты ее второе бытие!
В тебе, Андрей, теперь двойная сила:
Она тебя, тебя, тебя любила!
В твоей руке - платок, ее шитье,
И он зовет, чтоб ты сильней матросил.
Иначе ты - как шлюпка в шторм без весел,
Ты к ней навеки сердце принайтовь!
Пусть даже - не тебя, пускай - другого,
За кровь ее - тысячекратно кровь!
Страна, Отчизна - всех основ основа!
XII
Страна, Отчизна - всех основ основа,
Она для счастья породила нас:
Из города надежд уйди на час, —
Ты навсегда вернешься, право слово!
Вон - голуби взлетели из былого.
- Уходим, голубки! Таков приказ.
От вас не в силах отвести я глаз:
Вы - крылья детства моего живого!
Моя Одесса, мой заветный дом,
Там три гвоздя остались от портрета —
И мы его повесить вновь придем!..
Андрей, Андрей, опять в Одессе лето,
И ей мы отвечаем на вопрос:
Не умер он, он в море, в сушу врос!
XIII
Не умер он, он в море, в сушу врос,
В Победу жизнь его пустила корни!
Он юность двинул под удары гроз,
Но был дубов столетних непокорней!
Он душу закалил в чудесном горне
Матросской дружбы - до корней волос!
Сраженный бурей рушится утес -
И вот он галька. Но моряк упорней!
Он падает, но жизнь его вперед
Летит, как песня, как морская птица.
Пусть птица сгинет - песня не умрет!
И песнею на родину стремится,
Туда, где чует запах милых кос,
Упрямый севастопольский матрос.
XIV
Упрямый севастопольский матрос
В последний миг записку бросил в воду -
Завет матроса своему народу.
Ее в баклажке шторм ко мне принес.
"...Я ухожу - и не скрываю слез:
Служил я только по второму году..."
Звенел, благоухал дунайский плес,
Стрижи в Одессе славили природу,
В Крыму, где снова Чатырдаг высок,
У моря девушка плела венок
Из роз - как наша кровь и наше знамя.
Спросив: - Кому венок из ваших рук? -
Я череп на песке увидел вдруг,
Повитый черноморскими ветрами.
XV
Повитый черноморскими ветрами,
Пропахший синью кочегар прямой,
Он был, сказать по совести, упрямей
Дельфинов, что резвятся за кормой.
Обязанный судьбой Одессе-маме -
Попробуй-ка такого с палуб смой! -
Своей сыновней нежности немой
Он, право, не измерил бы морями.
Как якорь, сердце верное свое
Он бросил в бухту города родного:
Просторное моряцкое житье.
Страна, Отчизна всех основ основа, —
Не умер он, он в море, в сушу врос,
Упрямый севастопольский матрос.
В ЧЕСТЬ ПОБЕДЫ
О, Девятое мая
Сорок Пятого Года,
Ты, как солнце, вовеки
Не уйдешь с небосвода!
Будут новые грозы,
Будут новые даты,
Но в народных преданьях
Прозвенишь и тогда ты...
Ветеран, поседелый
Лет за двадцать до срока,
Малым внукам расскажет
О године жестокой:
Как в родные пределы
Вторглись черные орды -
И схватился с врагами
Воин племени гордых;
Как любил он свободу,
Что Отчизной зовется,
Как дышал он дыханьем
Своего Полководца;
Как под натиском смерти
От границы отхлынув,
Всей своею судьбою
Он бросался к Берлину;
Как Германию крепко
Под Одессой поранив,
Всыпал в раны ей соли
Он из щедрых лиманов;
Как прикрыл Севастополь
Он душой молодою -
И зажегся над миром
Севастополь звездою;
Как под танком немецким
В чистом поле у Клетской
Он не умер - лишь насмерть
Сросся с почвой советской;
Как солдатами пали
Все дома Сталинграда,
Но боец возвышался,
Будто город-громада;
Как хлебнул он большого
Ленинградского горя,
Но и в темени видел
Свет - от моря до моря;
Как ложился он наземь
Бездыханным Петровым,
А вставал Ивановым,
К новым схваткам готовым;
Как бок о бок вставали
С ним суровые деды,
А внучата просили,
Словно хлебца - победы;
Как швея-мастерица
Хлопотала над стягом,
Видя стяг тот заране
Над проклятым рейхстагом;
Как столяр к тому стягу
Дал древко - да такое,
Чтоб солдат до победы
С ним не ведал покоя;
Как пригнал к нему слесарь
Наконечник могучий,
Чтоб насквозь продырявил
Он германские тучи;
Как родными полями
Шла твердыня Урала -
Подсобляла солдату,
Путь в Берлин пробивала;
Как бакинским бензином
Небо грозно гудело,
Окрыляя солдата
На великое дело!
И дошел он, упрямый,
Наконец, до Берлина,
И вздохнул он всей грудью,
Приосанясь орлинно;
И в положенном месте
Он взметнул свое пламя -
Славный стяг кумачевый,
Что подарен друзьями;
И, свершив свое дело,
Отряхнул гимнастерку -
Аж соринка сналету
В глаз попала Нью-Йорку;
А до красной столицы,
До родимой сторонки,
Вешний ветер донесся -
Ясный, радостный, звонкий!
И от моря до моря
Грянул праздник лазурный,
Гордо к небу вздымая
Трубы, флейты ли, зурны:
- Слава, слава Солдату,
Чья судьба величава!
Слава Сталину, братья,
Вековечная слава!...
И советские люди,
Песню Славы слагая,
Окунулись, как в битву,
В труд - от края до края!
И гремит он в просторах -
Как бессмертная ода
В честь Девятого Мая
Сорок Пятого года!
"Золотые огни", Азернешр, Баку, 1948 год
РАССКАЗ О СВИРЕЛИ
Пыльный „Линкольн" на углу оставил -
У бекского дома, - а где ж еще?
Сюда же никто подходить не вправе:
За ослушанье - крутой расчет.
Идет - словно ангел земной: весь в белом.
Лишь ремни -
крест-накрест -
да футляры черны.
На ветрах всех востоков лицо загрубело -
И вот обжигается очередным.
Глядит на домики глинобитные -
Не то, что вигвамы, но вроде их.
И носом поводит как-то обидно,
И глазами во встречных
вонзается,
как в сквозных.
Что делать дехканам? С улыбкой кланяются:
Это очень большой заморский ага.*
Нельзя не приветствовать американца,
Но кто запретит про себя ругать?
Он же по-ихнему не понимает -
И хулу ведь примет за похвалу.
У кого-то и вырвись хула прямая:
- Ишь, покровитель! Кепей оглу!**
Не обернулся. От пота лаковый
Затылок подчеркнут воротника белизной.
- Ступай да тростью себе помахивай,
Как будто хвостом буйволица в зной.
Что ему лавочники, лотошники?
Такому весь подавай базар!
Ему от заплат астаринских тошно:
Иного жаждут его глаза.
Ни кишмиша не купил, ни риса, —
Прямо к реке пошел, к Астаре.
Шляпу в траву смахнул - белобрысый,
И не то, что глаза, даже нос - острей!
Шлепнулась трость ненароком в лужу,
Лужа харкнула на штаны.
Бинокль из футляра -
рывком! -
наружу.
Дрожит, словно дни его сочтены.
От речки, что ли, душа промокла,
Малярия прожгла ли его насквозь, —
Так на носу задрожали стекла,
Что хоть об землю брось!
Вот она! Вот она!
Так скорее
На пленку ее! Ты мечтал о ней!
Ты летел сюда из Кореи!
Это всех бизнесов поважней!
Не так же ль
у тридцать восьмой параллели
Ты север жадно глазами ел?
А, впрочем, тут ни к чему параллели:
Тут вожделений твоих предел!
Пусть эту прелесть увидит Ачесон,
Пусть ее Трумену передаст.
Там кто-то в кустах за рекою прячется -
Что ж? Объектив у меня глазаст!
Вот лихорадочный торопыга
И второй футляр опростал -
И по кустам объектив запрыгал...
А там кто-то прятался неспроста:
Там пограничник Петрусь Бядуля
Приветствовал мистера Си Ай Си -
Просунул сквозь веточки враз две дули:
- На-ко-ся вы-ку-си!
А на закуску винтовку русскую
Так, для острастки навел одной.
Эх, надо бы видеть, как ту закуску
Фотолюбитель глотнул дурной!
Со страхом - взапуски! А трость бамбуковая,
А шляпа пробковая - на земле.
Несется, Ачесона поругивая,
Добежал до ближайшей стены, замлел.
Послал прохожего за вещами,
Доллар за службу пообещав.
И вскоре, не выполнив обещанья,
Обратно побрел при своих вещах.
Однако прохожий не денег ради,
А ради чести - за ним, как тень:
- Если не можешь ты жить по правде,
То - слышишь? - черный костюм надень!
Пусть голос твой в горле застрянет комом,
Если пустой исторгает звук...
И голос дехкана таким знакомым
Мистеру показался вдруг:
- Да, это тот!.. И, свою машину
Увидав, как спасителя, на углу,
Вмиг расхрабрился, согласно чину,
Грозно личину незнанья скинул -
И...- Вот тебе, подлый, кепей оглу!
Я - джанавар***, а не сын собачий!
Вот тебе - на-ко-ся вы-ку-си!..
Прибежав, то башкою „вай-вай" покачивал,
То важно поглаживал бек усы,
То, вторя мистеру, выл надсаживаясь:
- Эй, о спасенье творца моли!
Да будешь ты похоронен заживо,
И саз, и песни твои, Али!
И когда затвердевшие комья грязи
С трости бамбуковой смыла кровь,
Трость, обессилев, упала наземь,
А мистера принял собрата кров.
Бедняк подобрал свой позор кровавый
И дому бекскому погрозил:
- Постойте, дождетесь и вы расправы,
Поползаете в крови и грязи...
Долго дома глядел на буквы,
Выжженные на трости той:
Это же весть о судьбе бамбуковой...
Окреп - и к писарю: — Прочитай!
Писарь списал - и у сына бека
Вызнал, что надпись гласит: Бомбей.
- Ай саг ол!**** Я-то думал: Мекка.
Думал, пророк ему молвил: — Бей!..
Чтобы в огонь превращалась мука,
Чтоб, как Платон, укрощать зверей,
Создал бедняга кладовку звуков,
Сделал из трости тутек, свирель.
Укоротил он ее немного,
Высверлил восемь певучих дыр.
- Если ватой заложены уши бога,
Слушай свирель мою, божий мир!
По вечерам, лишь пахнет затишьем,
В мире, что надвое разделен,
Двум Астарам
зов свирели
слышен, —
Да будет повсюду услышан он:
Мать моя - тихая заводь:
Я из воды проросла ведь.
Срезал индус меня голый,
Дело надеясь поправить.
Стала я, стройная, тростью,
Схожей с обглоданной костью.
Я на базаре в Бомбее
Злому понравилась гостю.
Долго по странам Востока
Шла я дорогой жестокой:
Часто в крови я купалась -
В струях багрового сока.
Нету дороги жесточе:
Стонут индийские ночи,
Плачут отроги Тайвана,
Горе Кореи клокочет.
В мире, гостями зажженном,
Время громам, а не стонам!
Я бы орудием стала,
В сердце гостей наведенным!
Вспыхните ж пламенем, трели:
Надо, чтоб души горели!
Слушайте, гневные люди,
Зов астаринской свирели!
___________________
* Ага - господин
** Кепей оглу - собачий сын
*** Джанавар - волк
**** Ай саг ол - спасибо
"Заветный край", Азернешр, 1950 год
