Автор: 7 марта 1975 года в прокат вышел фильм Андрея Тарковского «Зеркало». Публикую к 51-й годовщине премьеры фрагмент из моей книги «Тарковский и мы».
«Зеркало» — самый интимный из фильмов Тарковского — оказался и самым универсальным. В опросе 846 кинокритиков со всего мира, организованного в 2012 году журналом Sight&Sound, за «Зеркало» было подано больше голосов, чем за любой другой фильм Тарковского, и он занял 19-е место в итоговом списке. А по итогам опроса 358 крупнейших кинорежиссёров «Зеркало» поднялось еще выше —9-е место в списке самых великих фильмов всех времен и народов.
«Зеркало» — самый трудно рождавшийся фильм Тарковского. В нем нет ни литературной основы, ни сюжета в обычном понимании; это отчаянный и радикальный, духовный, отчасти даже религиозный акт. Исповедь, признание в любви к близким людям, покаяние перед ними, искупление вины. Говоря модным сегодняшним языком — изживание травмы (личной и общественной), коренящейся в детстве и накладывающей отпечаток на всю жизнь. Психотерапия с внутренними отсылками к Прусту и Фрейду. Ритуальное лечение кинематографическим гипнозом.
Сначала сценарий назывался «Исповедь», он не был утвержден. Тарковский переключился на работу над «Солярисом», и только потом ему удалось вернуться к своему замыслу. Он существенно видоизменился, получил название «Белый, белый день» и в конце концов воплотился в фильм «Зеркало». Первые зрители были сбиты с толку нетрадиционной структурой, но с годами она выглядит все более классической и прозрачной. В этом — одно из чудес самого главного шедевра Тарковского.
Соавтор сценария Александр Мишарин прямо говорит, что толчком замысла (1968) послужил разрыв Андрея с Ирмой Рауш и уход к Ларисе Кизиловой. Это косвенно подтверждает сестра режиссера Марина Тарковская, описывая состояние брата во время работы над «Солярисом», акцентируя преследовавшее его чувство вины. Он уважал свою первую жену, считал очень хорошей актрисой и даже после разрыва хотел предложить ей роль Хари.
«Однако пробы не были удачными, и тогда Андрей дал задание ассистентам по актерам искать актрису, похожую на меня, его сестру. Такой актрисой стала Наталья Бондарчук. Хари — олицетворение больной совести фильма. В то время Андрей уже жил не в ладу со своей совестью, он оставил свою первую семью, маленького сына. Появилась вторая семья. Может быть героиня фильма, связанная с сестрой, была в какой-то степени и его собственным фантомом?»
«Зеркало» — не просто биографический, но «семейный» фильм Тарковского. По словам той же Марины Арсеньевны, на вопрос, что он собирается снимать, брат ответил: «Хочу снять фильм о нашей сумасшедшей семье». История его родителей, генетическая и духовная связь с ними, сложные, порой конфликтные отношения и зеркальное отражение судьбы отца в его собственной — вот второй импульс к появлению «Зеркала». Андрей ребенком очень страдал от ухода отца из семьи, от разлуки с ним — но, став взрослым, хоть и простил его, сам фатально повторил его путь.
В картине участвуют почти все члены семьи режиссера. Его мать Мария Вишнякова изображает Мать героя в старости, отец Арсений Тарковский за кадром читает свои стихи, в кадре присутствует даже падчерица режиссера Ольга. Сам режиссер появляется в образе умирающего главного героя — Алексея; он отпускает птицу, лица его не видно: единственный свой крупный план Тарковский в итоге вырезал. Отца героя в молодости играет Олег Янковский, а его сын Филипп — маленького Алексея (читай — Андрея).
В сущности, «Зеркало», в согласии с кинематографическим поветрием своего времени и даже опережая его, задумывалось как парадокументальный фильм. «Почти» или «как бы» документальный. И было бы логично, если бы детские воспоминания режиссер снял в Завражье, где он родился, и в деревне Игнатьево, где несколько предвоенных лет проводили летние месяцы Тарковские на хуторе их друга Павла Горчакова. Сам Горчаков (давший, к слову, фамилию герою «Ностальгии») в момент съемок «Зеркала» был еще жив и появляется в картине в сцене пожара. Опять документализм, но…
Старое Завражье, находившееся на противоположном от Юрьевца берегу Волги, после войны было затоплено: на месте нескольких сёл раскинулось Горьковское водохранилище. Об этом даже снят документальный фильм «Моя Родина под водой», а потом еще один. Энтузиасты пытаются восстановить разрушенный храм, где весной 1932 года крестили маленького Андрея.
Не сохранился и старый дом в подмосковном Игнатьеве, но по фотографиям Льва Горнунга, друга семьи поэта, была выстроена копия-декорация. С максимальным приближением к подлинным воспроизведены в фильме и другие места: московская квартира Тарковских в 1-м Щипковском переулке (дом — на фото ниже, сейчас и этих остатков нет, как и обещанного ещё Лужковым музея), Первая образцовая типография на Шлюзовой набережной (в пешей доступности от Щипка), где работала корректором Мария Ивановна Вишнякова.
Да, мысль Тарковского поначалу двигалась в направлении, типичном для эпохи документализма и раннего телевидения. Цементировать образный ряд фильма должно было интервью-анкета: женщина-психолог, что-то вроде телевизионной Ведущей, предлагает Матери режиссера целый список вопросов — от интимных до «геополитических», вынуждает ее к своего рода исповеди. Все это предполагалось (тоже знак времени) снимать скрытой камерой. Оператор Вадим Юсов, верный соавтор всех прежних работ Тарковского, был категорически против — и понятно почему. А потом вообще отказался снимать картину, поставив точку в своих отношениях с Тарковским.
Помимо этической сомнительности такого приема, надо учитывать гордый и закрытый характер Марии Ивановны. Эта удивительная женщина, оставленная Арсением Тарковским с двумя маленькими детьми, посвятила им жизнь, не создав второй семьи, и продолжала любить блудного мужа, помогая ему и даже сочувствуя в его любовных невзгодах. При этом полностью сменила образ, спрятав красоту и талант под суровой маской «женщины долга». Как себе мыслил Тарковский уговорить ее на «интервью по личным вопросам», да еще и обмануть скрытой съемкой?
К счастью, ничего от этих затей не осталось. Рудиментом их можно считать пролог к «Зеркалу» — имитированную телепередачу, где врач помогает заикающемуся подростку четко произнести: «Я могу говорить!».
От «документальности» осталась также прошивающая фильм кинохроника и внедренная «испанская тема». Но основная структура выстроилась вокруг эпизодов из детства героя и его взрослого, «сегодняшнего» состояния, когда он после развода с женой пребывает в глубоком личностном кризисе. Окончательно крест на документальности поставили двойные экспозиции и сюрреальные сцены: левитация висящей в воздухе героини или сновидческий кошмар, когда штукатурка падает с потолка на ее мокрые волосы.
Возникла и система двоящихся персонажей, которых изображают одни и те же исполнители. Мальчик Алеша — достигший такого же возраста его сын Игнат. Мать героя Мария Николаевна (так ее зовут в фильме) — его жена Наталья, уже теперь бывшая. Увлечение «двойными портретами» во многом шло от «Персоны» и других фильмов Бергмана, создавшего целую галерею женских образов, перетекавших один в другой. Эти женщины были ярко индивидуальными и в то же время похожими словно сестры — возможно, благодаря общему скандинавскому генотипу.
Позднее Тарковскому удалось создать подобную «мужскую галерею» в «Сталкере», но в «Зеркале» —единственном из его семи фильмов — превалирует женское начало.
На роль Матери в ее молодом возрасте режиссер — хотя бы потенциально, — рассматривал, а иногда и пробовал разных актрис: Марину Влади, Биби Андерссон, мечтал о Лив Ульман. Реально и настойчиво на главную партию претендовала супруга Тарковского — Лариса. Но, опять же к счастью, он предпочел Терехову. Она же сыграла бывшую жену: хорошо, хоть бывшую, а не настоящую. Сыграла превосходно, с тонкостью большой актрисы разделив двух персонажей и вместе с тем связав их нитью преемственности.
Об этом с присущими ей чеканными формулировками высказалась Майя Туровская в книге «7½, или Фильмы Андрея Тарковского»:
«Режиссер предложил актрисе трудную задачу: воплотить один и тот же женский тип в двух временах — довоенную и послевоенную “эмансипированную” женщину. И она с ней справилась. Удивительна в Маргарите Тереховой эта старомодная, изящная и выносливая женственность наших матерей; удивительна и сегодняшняя ее сиротливая бравада своею самостоятельностью, свобода, обернувшаяся одиночеством».
Лариса Тарковская все же сыграла в фильме — сыграла мещанку, которой мать Алексея в тяжелые военные годы хочет продать бирюзовые сережки, чтобы прокормить сына, а та понуждает ее зарубить живого петуха. Соперничество Тереховой и Ларисы Тарковской за художественную благосклонность режиссера, а подспудно, и за его сердце сполна отразилось в этом эпизоде — еще одном образчике культового «двойного портрета». Победила, естественно, Терехова, хотя Тарковский стилизовал любимую жену под «Девушку с жемчужной сережкой» Вермеера, а Терехову в конце сцены высветил контрастным светом и снял в рапиде — что придало взгляду исподлобья мстительное, инфернальное «достоевское» выражение.
Требовательный Тарковский, однако, был не до конца доволен этой великолепной сценой, находя в ее финале литературность и режиссерский нажим. «А в состоянии человека, выраженном актером, всегда должна быть какая-то недоступная тайна», — говорил он в «Запечатленном времени». Зато гордился поистине магическим эпизодом с Тереховой и Солоницыным в начале фильма:
«И Толик в этой сцене залудил, и Рита в полном порядке. Никто не поймет, о чем эта сцена, но она точно отражает определенный момент из жизни человека. Вот так бы всю остальную картину снять!»
Это была главная проблема «Зеркала» — не потерять центробежной энергии, не затормозить, не увязнуть в самодостаточных эпизодах. Снять кино на одном дыхании невозможно: слишком громоздок и непредсказуем этот процесс. Помогла очень тщательная работа по построению
драматургии фильма еще до начала съемок, а после — глубоко продуманный монтаж. Известно, как переживал Тарковский от того, что картина долго «не желала вставать на ноги, рассыпалась на глазах». А потом «возникла» благодаря идее монтажера Людмилы Фейгиновой вынести эпизод с заиканием в начало фильма — как пролог.
Тарковский рассказывал про навязчивый сон: он входит в дом деда с бревенчатыми стенами, где родился, и каждый раз ему что-то мешает. И он ждет этого горько-сладкого сна, «в котором я опять увижу себя ребенком и снова почувствую себя счастливым оттого, что еще все впереди, еще все возможно».
Для Тарковского осознание любви через память — духовный акт. Он выводит наружу свою «нарциссическую травму», вынесенные из детства страхи, комплексы, запутанную взрослую личную жизнь, несовершенство и греховность, признается в своем ничтожестве и жизненном поражении — и это не поза. Он пишет в дневнике: «Я не святой и не ангел. Я эгоист, который больше всего на свете боится страданий тех, кого любит».
В финале «Зеркала» умирающий герой (озвучивает его Смоктуновский, что сложно не услышать) видит «во сне» отца и мать в момент, когда он только был зачат близ того самого дома в лесу, с которого фильм начинался. Смерть символизирует выпущенный из ладоней героя воробушек — душа… Возвращение в материнское лоно и уход из жизни в иной мир рифмуются в фильме, как и в стихах Арсения Тарковского, отражаясь одно в другом, как в зеркале: «Живите в доме – и не рухнет дом…»
Не раз гневно упоминаемый Андреем Тарковским в дневниках (изданы сыном, Андреем Андреевичем, как «Мартиролог» в Италии в 2008-м — первое издание в 1989-м, в Германии) Ермаш дважды обещал отправить это кино на Каннский фестиваль, но так и не дал на это разрешения, фильм не попал и на конкурс Московского кинофестиваля. В то же время он был продан зарубежным прокатным компаниям, его показывали во Франции, Италии и других странах. В Италии «Зеркало» стало лучшим иностранным фильмом 1980 года.
Первые свиданья Свиданий наших каждое мгновенье Мы праздновали, как богоявленье, Одни на целом свете. Ты была Смелей и легче птичьего крыла, По лестнице, как головокруженье, Через ступень сбегала и вела Сквозь влажную сирень в свои владенья С той стороны зеркального стекла. Когда настала ночь, была мне милость Дарована, алтарные врата Отворены, и в темноте светилась И медленно клонилась нагота, И, просыпаясь: "Будь благословенна!" - Я говорил и знал, что дерзновенно Моё благословенье: ты спала, И тронуть веки синевой вселенной К тебе сирень тянулась со стола, И синевою тронутые веки Спокойны были, и рука тепла. А в хрустале пульсировали реки, Дымились горы, брезжили моря, И ты держала сферу на ладони Хрустальную, и ты спала на троне, И - боже правый! - ты была моя. Ты пробудилась и преобразила Вседневный человеческий словарь, И речь по горло полнозвучной силой Наполнилась, и слово "ты" раскрыло Свой новый смысл и означало "царь". На свете всё преобразилось, даже Простые вещи - таз, кувшин, - когда Стояла между нами, как на страже, Слоистая и твёрдая вода. Нас повело неведомо куда, Пред нами расступались, как миражи, Построенные чудом города, Сама ложилась мята нам под ноги, И птицам с нами было по дороге, И рыбы подымались по реке, И небо развернулось пред глазами... Когда судьба по следу шла за нами, Как сумасшедший с бритвою в руке. Арсений Тарковский, 1962
Андрей ПЛАХОВ
