Автор: Судьба порой посылает неожиданные, но оказавшиеся знаковыми, встречи. Именно такой для меня оказалась встреча с выдающимся казахским поэтом, прозаиком, издателем, режиссером Бахытжаном Канапьяновым. Сегодня, когда моему другу исполняется 75, впору порассуждать о нем, о его многогранном творчестве, процитировать его стихи.
Мне доводилось уже писать о произведениях Жан Бахыта – так с легкой руки французских издателей называет себя Бахытжан Мусаханович Канапьянов. Тем не менее в год юбилея моего друга нелишне будет вспомнить историю нашего знакомства, превратившегося в дружбу – увы, по преимуществу виртуальную.
…Осенним прохладным днем сидели мы втроем в симпатичном ресторанчике на Большой Никитской. Такой мини-интернационал: казах, армянин и русский – Бахытжан Канапьянов, Сергей Мнацаканян и я, Юрий Крохин. Курить выходили во дворик — дворик той самой усадьбы Ростовых, что описана в «Войне и мире». И было это очень символично и знаменательно! Ибо разговоры наши, как легко догадаться, велись о литературе.
Мой старинный друг Сергей представил меня Бахытжану, и с первого мгновения я расположился к этому невероятно обаятельному, мудрому и эрудированному человеку. Разумеется, я напомнил Жан Бахыту стихи Леонида Мартынова о Достоевском, «сосланном к черту в турки» и ведущим разговор со знаменитым Чоканом Валихановым. Жан Бахыт засмеялся и объяснил мне, несведущему, что казахский друг Достоевского – его далекий предок. И еще больше поразил меня, сообщив, что он к тому же – один из многочисленных потомков Чингисхана, чингизид. Соприкосновение с такой древностью потрясло меня до глубины души.
Вернувшись домой, бросился читать подаренные мне Жан Бахытом книги и открыл для себя прекрасного поэта, умного и доброго прозаика, философа. Бесконечно благодарен судьбе и Сергею Мнацаканяну за эту встречу. Наша дружба продолжается. И, верю, будут новые радостные встречи и задушевные беседы. И я прочту новые тома стихов и прозы Жан Бахыта…
Все эти годы наша переписка, более или менее интенсивная, продолжалась, мы обменивались новостями, Жан Бахыт радовал меня новыми сочинениями, сообщениями вроде того, что вновь издан «Летний кинотеатр» — сборник притч, рассказов и повестей. Автор счел возможным в качестве послесловия поместить мое эссе «Нашей памяти чуткие кони». В свое время этот текст о творчестве Канапьянова был опубликован в журнале Лолы Звонаревой «Литературные знакомства» (№ 5 (56) 2001 г.).
Мы скорбели о кончине нашего общего друга поэта Сергея Мнацаканяна (1944-2021), Жан Бахыт вспоминал историю их дружбы, завязавшейся в Москве, в дни учебы на Высших Литературных курсах…
Вот короткие выдержки из писем Жан Бахыта:
«У меня складывается книга новых стихов «Тасбих» ( Четки). В некоторых интуитивно чувствую, что достиг Абсолюта. Я из тех чудаков, которые и в свои 75 продолжают писать вирши—гирши- выше и выше…»
«Почти месяц занимался подготовкой к юбилею Олжаса, (Олжас Сулейменов, знаменитый казахский поэт и ученый. – Ю.К.), ему 18 мая 90 лет… мероприятия — круглые столы и конференции пройдут в Алма-Ате и в Астане с 18 по 26 мая, я наряду с другими ответственный по проведению…»
«Учитывая твое всестороннее отношение ко мне, поэту, прозаику и чингизиду, как говорится, по велению предка моего Чингисхана назначаю тебя главным визирем по публикациям в Москве в формате моего юбилея. Все-таки, 75 лет это 75!»
Наград, титулов и званий у Канапьянова множество. Назову только две: Государственную премию Республики Казахстан имени Абая и Международную премию имени Фазиля Искандера. Это воистину возрожденческого типа личность – боксёр, инженер-металлург, кинорежиссер, поэт, писатель, переводчик, руководитель первого в Казахстане независимого издательства «Жибек жолы» («Шелковый путь»).
Издание полного 50-томного собрания сочинений Мухтара Ауэзова – его работа. Он автор политического детектива с подкупающим названием «Хан-Тенгри». Бахытжан Канапьянов один из инициаторов (наряду с Александром Ткаченко, Беллой Ахмадулиной и Андреем Вознесенским) учреждения под эгидой ЮНЕСКО Всемирного дня поэзии – начиная с 1999 года он ежегодно отмечается 21 марта… Впрочем, подробнее о творческом пути, взглядах и вкусах Бахытжана Канапьянова узнаете из предлагаемой ниже беседы.
ПОВЕРХ БАРЬЕРОВ И ГРАНИЦ
— Наша беседа происходит в преддверии вашего, Бахытжан Мусаханович, юбилея. Семидесяпятилетие – хороший повод оглянуться на прошлое, вспомнить какие-то знаменательные даты и вехи, людей, с кем сталкивала жизнь.
Вы писали, что поэзия для вас – не только написание поэтических строк, а состояние души. А когда и как возникло впервые это состояние?
— Стихи я еще в школе писал, а более осознанно – на втором курсе политехнического института. Но никому их не показывал. Тяга к поэзии была столь сильна, что хотел даже институт бросить! Но мама сказала: «Закончи институт, а потом делай, что хочешь». И тайком от меня отнесла стихи дядюшке, известному архитектору Шоте Валиханову (ныне, увы, покойному). Тот показал их Олжасу, который заметил: «Парень талантливый, приводите его». Согласился меня послушать…
Олжаса в то время я часто видел у дяди, и как-то при встрече сказал ему, что он, конечно, титан. Олжас Омарович отшутился: «Титан – это кипятильник». Я приносил свои стихи, Олжас читал их. И однажды сказал: «Можешь отнести в издательство».
Так в 1977 году вышел мой первый сборник «Ночная прохлада». С позиций сегодняшнего дня – очень урезанная и наивная книжка. После выхода второй книги меня приняли в Союз писателей СССР.
— Людям пишущим необходимы читатели, слушатели. И не обязательно единомышленники. Конструктивная критика бывает весьма полезна. Кто в ту пору окружал вас, с кем связывали творческие интересы?
— Я учился на последнем курсе института. У дяди, Шоты Валиханова, собирались представители творческой когорты, которая появилась в Казахстане после ХХ съезда партии. Все они были старше меня лет на пятнадцать, но именно в них я нашел очень важную для себя среду общения.
Олжас тогда начал писать «Аз и Я». Замечу, что этот замечательный труд вызвал характерные для того времени идеологические «проработки», основанные на политических обвинениях в «национализме», «пантюркизме», «методологических ошибках» и т. п. Книга по указанию главного идеолога Суслова была осуждена ЦК КП Казахстана в особом постановлении 1976 г. и изъята из продажи.
Наши поэтические посиделки обычно происходили около кафе «Акку», где обстановка располагала к стихам, — вокруг росли плакучие ивы, плавали лебеди. Особым шиком у нас считалось, чтобы пробка от шампанского пробила пластиковый потолок кафе…
После окончания металлургического факультета Казахского политехнического института я год проработал инженером-исследователем в Институте металлургии, в лаборатории легирующих металлов президента Академии наук Казахстана академика Аскара Кунаева. Опубликовал (разумеется, в соавторстве) одну-две научных статьи и тезисы молодого ученого. Возникала мысль о защите кандидатской диссертации, но душа к этому не лежала.
И судьба сделала вираж: я перешел на киностудию «Казахфильм». Работал ассистентом режиссера, вторым режиссером, режиссером. Окончил Высшие курсы режиссеров-сценаристов в Москве. Учился у знаменитого молдавского кинорежиссера и поэта Эмиля Лотяну (1936-2003). Работал у него на картине «Мой ласковый и нежный зверь», снятой по мотивам повести Чехова «Драма на охоте». До сих пор, когда вспоминаю те времена, в душе звучит гениальный вальс Евгения Доги…
Как поэт Эмиль Лотяну менее известен, нежели как режиссер, снявший замечательные картины: «Лаутары», «Табор уходит в небо», «Мой ласковый и нежный зверь», «Анна Павлова», собиравшие миллионы зрителей в разных странах мира. Для него, поэта милостью божьей, мало было создавать поэтические образы и метафоры на чистом листе бумаги. В своих фильмах Лотяну всеми средствами – камерой, пейзажем, музыкой – творит поэтический мир. Эмиль Лотяну – поэт в кинематографе, и это гораздо лучше, чем просто поэт. Его стихи переводили прекрасные поэты – Юрий Левитанский, Юнна Мориц и другие, но он предпочел раствориться поэтической строкой в своих героях…
— Давайте все-таки вернемся к истокам. Расскажите о родителях, о семье.
— Родился я в середине прошлого века, в 1951 году. По гороскопу я – Весы, то есть родился правильно, прошедшие полвека уравновешиваются будущим полувеком.
Пролетели шесть лет со дня окончания Великой Отечественной войны. Уже сброшена атомная бомба на Хиросиму. Советский Союз обзавелся собственной бомбой. Еще жив Сталин, в лагерях и ссылке томятся сотни тысяч, если не миллионы политзаключенных. Еще впереди всеобщее рыдание по Сталину, но в воздухе скапливаются какие-то флюиды, которые предвосхищают желанное будущее.
Отец мой был сыном репрессированного, воспитывался в детском доме. Представитель одной из ветвей чингизидов, он был директором школы в том самом Сырымбете, где жил когда-то Чокан Валиханов. Работал заведующим областным отделом образования. «Устаз» — «Учитель» — фамильная книга, посвященная памяти моего отца, педагога и организатора народного образования Мусахана Канапьянова. Он ушел из жизни в 44 года, когда мне было всего одиннадцать лет. Но говорят же, если живы знавшие твоего отца – ты не сирота. И это так, мне всегда помогали его многочисленные ученики, видимо, потому, что когда-то он помогал им встать на ноги. Оставшись в первую волну репрессий без родителей, он понимал и принимал чужое горе как свое собственное.
Как-то меня отыскал известный в республике педагог, отсидевший все сталинские сроки, Эдмунд Акопович Тер-Погосян. Еще студентом Харьковского авиационного института он и его товарищи организовали Союз ортодоксальных ленинцев, за что жестоко поплатились. Эдмунд Акопович рассказал, что, когда его привезли на поселение в Казахстан, в город Кокчетав, отец, не посмотрев ни на что, устроил его учителем рисования и черчения в одну из городских школ. С легкой руки отца Тер-Погосян стал учителем, нашел свое призвание…
Отца действительно любили, у него было много учеников. Однажды в Москве, где я учился на Высших литературных курсах, к зданию Литературного института на Тверском бульваре подкатила черная «Волга». У заведующей учебной частью Нины Аверьяновны сделались страшные глаза. Она шепотом проговорила: «Тебя вызывают в ЦК КПСС…» А через десять минут в своем кабинете на Старой площади меня обнимал ученик отца, поэт Какимбек Салыков. В прошлом горный инженер, тогда он работал инспектором орготдела ЦК. Всю жизнь писал стихи, и в ту встречу с гордостью прочел стихотворение, посвященное любимому учителю…
Когда вернулся, у всех встречавших в глазах был немой вопрос: в чем провинился молодой поэт, если его вызывают на самый верх, в ЦК КПСС? Я ответил уклончиво: сказали, мол, твори, поэт Бахытжан.
— Казахскому народу выпали те же страшные испытания, что обрушились и на другие народы Советского Союза: коллективизация, то есть истребление самых трудолюбивых*, деятельных, голодомор, репрессии. Коснулись они и вашей семьи. Эти трагические события отразились в вашем творчестве…
— Мой дед умер в тюрьме, отец в 37-м году писал дневники, на что осмеливался далеко не каждый. А матушка, низкий ей поклон, эти дневники сохранила. Когда она дала мне их, я понял, что нужно издать книгу моего отца…
ХХ век внес свои «коррективы» в поэзию Казахстана. В годы репрессий погибли многие казахские поэты – Шакарим, Магжан Жумабаев, Миржакып Дулатов, Ахмет Байтурсынов, Сакен Сейфуллин, Ильяс Жансугуров, Беймет Майлин и другие. Многие из них были по разные стороны революционной баррикады. Однако исход был один – смерть в результате репрессий. Мне об этом трудно говорить, потому что я не понимаю, почему погибли эти прекрасные люди, за что погиб мой дед в 1932 году. За то, что совершил хадж в Мекку? Открыл школу в родном ауле?** За то, что был зажиточным человеком? Да, сегодня он реабилитирован, но я не признаю самого слова – реабилитация. За что реабилитировать моего деда, если никаких преступлений он не совершил? Должны же быть какие-то человеческие ценности, которые не подчинены государственному строю любого режима и любого периода!
— Судьба в очередной раз сделала вираж, когда вы, Бахытжан Мусаханович, оказались слушателем Высших литературных курсов Союза писателей СССР при московском Литературном институте имени Горького. Что вспоминается из той поры?
— Критик и литературовед Станислав Стефанович Лесневский вместе с поэтом Александром Межировым вел наш поэтический семинар. Благодаря Лесневскому, его страстным суждениям о литературе девятнадцатого и начала двадцатого веков, я за время пребывания в Москве более осознанно воспринял и познал творчество Василия Жуковского, Федора Тютчева, не говоря уже об Александре Блоке. Станислав Лесневский привил нам, приехавшим из разных республик Страны Советов, любовь к Некрасову. Мы дружно подписались на полное собрание сочинений Николая Алексеевича, первый том которого как раз появился в Книжной лавке писателя на Кузнецком мосту. А последние тома, по-моему, так и не вышли…
Александра Межирова мы за глаза называли Моисеем, имея в виду. мудрость иудейского пророка. Он «ставил руку» многим известным поэтам, в том числе Евтушенко. Межиров был коренным москвичом, очень интеллигентным человеком. Был верен Баратынскому и Бунину, золотому и серебряному веку поэзии. Я тогда начал переводить «Кыз Жибек», некоторые отрывки показал Межирову. Большой мастер перевода, он посоветовал: «Переводи, Бахытжан, только не неси сразу в журнал!»
Любопытная, почти анекдотическая, история произошла в 1950 году. В «Правде» было опубликовано стихотворение Александра Петровича, которое заканчивалось так: «Комментарий не надо. Это ясно и так». Главному редактору Поспелову позвонил Сталин: «Мне что, пойти к вам в газету корректором? Что это за выражение «комментарий не надо»?» Поспелов замер от страха, а Сталин бросил трубку. Стихотворение было выброшено из уже набранного сборника…
Московский поэт Сергей Мнацаканян, с которым мы сдружились в те годы, вспоминал, как в общежитии Литературного института мы читали тогда не то, чтобы запрещенную, но неиздаваемую у нас «Четвертую прозу» Осипа Мандельштама, частенько повторяли заклинание великого поэта: «Халды-балды, поедем в Алма-Ату…» Сам Осип Эмильевич до Алма-Аты не добрался, а вот мои московские друзья этот завет выполняли: в Алма-Ату ездили и повторяли при встречах это магическое «халды-балды».
— Наш общий друг Сергей Мнацаканян в своих «Мемуарах старого москвича» «Прекрасные люди» очерк о вас озаглавил «Кочевник с авиабилетом». И это, конечно, не случайно. Вы объездили полмира. Что вынесли из этих странствий?
— Мне навсегда запали в душу слова прекрасного русского писателя Константина Георгиевича Паустовского: жить нужно странствуя, то есть кочуя. Стремление к кочевничеству у степных народов в крови. ХХ век внес свои коррективы: теперь мы летаем самолетами. Я с детства завидовал Юрию Сенкевичу, Туру Хейердалу – всем профессиональным путешественникам. Многие мои друзья мечтали полететь в космос, а я – побольше путешествовать по земле. В юношеские годы я, как и мои сверстники, путешествовал благодаря туристическому молодежному бюро «Спутник». В карманах были жалкие семьдесят долларов, но суть не в них.
Мы проникали сквозь железный занавес и видели: за границей живут такие же люди, как мы, и понимали – мир един и разнообразен. Тогда мы путешествовали группами; мне же всегда хотелось побыть одному в незнакомой местности. Раньше была записная книжка; в последние годы я люблю путешествовать с фотоаппаратом или видеокамерой, много снимаю. Я побывал в Австрии, Белоруссии, Бельгии, Болгарии, Великобритании, Венгрии, Германии, Голландии, Греции, Грузии, Израиле, Индии, Индонезии, Италии, Ирландии, Канаде, Малайзии, Мальте, Сирии, США, Финляндии, Франции, Чехии, Эстонии, — трудно даже перечислить все страны. А во времена СССР объездил весь Союз от Бреста до Владивостока, от Ашхабада до Выборга. Мой архив насчитывает около ста видеокассет и свыше двадцати записных книжек.
Если взять прошлое номада, прошлое кочевника, то это кочевничество. И Иосиф Бродский об этом говорил – поэт, кочевник мира, любой поэт – это космополит. Поэтому смена ландшафтов будоражит кровь. Первые ландшафты мира – это то, что дорого, к чему возвращаешься, это та среда, в которой зерно твое проросло. Мне нравится выражение – «мировое кочевье». Много талантливых людей и в ауле, и в городе, и если такого человека знают в той местности, где он родился – это хорошо, это значит, что он не зря живет, не зря пишет. Но хорошо, когда тебя знают и за пределами твоего мира. Для поэта не существует границ.
— Видимо, это ощущение отсутствия границ, чувство сопричастности к чужому горю (говорят, правда, что чужого горя не бывает!) привело вас в Чернобыль, где весной 1986 года грянула страшная катастрофа, последствия которой отзываются и сегодня. И все-таки что заставило вас отправиться в эту крайне опасную экспедицию?
— В первый раз я поехал в Чернобыль в июле 1986 года и остался там на некоторое время. Я не видел в этом никакого подвига, мне все хотелось увидеть своими глазами, написать об этом. Выпустил книгу, подружился с поэтами и кинематографистами Украины, Белоруссии, России… В Казахстане был тот же Чернобыль, только он оказался растянут на 40 лет. Я сам родом из тех мест. Родился в Кокчетаве, детство провел в Павлодаре. В летнее время там были пугающие ветры, пыль… А в Чернобыле я был три раза. Случилось так, как случилось. Это моя судьба.
…Стоять там было невозможно, можно было только двигаться перебежками. Это было как в фильме абсурда, я сам свидетель. Открывается бункер, три-четыре человека в свинцовых фартуках, в основном солдаты, выбегают на десять секунд, сбрасывают рукавицами куски с крыши третьего энергоблока и все – на сегодня они свою дозу получили. Завтра опять те же десять секунд. Когда я стоял вместе с дезактиваторами на крыше третьего блока и смотрел на разрушенный взрывом четвертый, то физически ощущал, как хрупка оболочка, отделяющая все живое от гибели.
В 1987 году в издательстве «Молодь» на украинском языке вышла моя книга «Аист над Припятью». В ней еще до официального создания движения «Невада-Семипалатинск» мне удалось передать и боль нашего Казахстана, ибо радиация не имеет границ и национальностей. По-иному смотришь на многие вещи и явления после поездки в Чернобыль…
— В 80-е годы вы, Бахытжан Мусаханович, подверглись гонениям по идеологическим причинам, вас обвиняли в национализме. Обвинение, мягко говоря, странное в отношении казахского поэта, пишущего на русском языке. Что стало причиной этих абсурдных обвинений?
— Толчком к гонениям стало мое стихотворение «Позабытый казахский язык», опубликованное в журнале «Простор».
Позабытый казахский язык, Пресловутое двуязычие, При котором теряю свой лик И приобретаю двуличие. Я пойму неизвестного мне Уходящего аборигена, Но когда я средь ночи во сне Перед предком склоняю колено, Сознаю, что не верит он мне, Как пришельцу из тяжкого плена. Усмехнется он в той стороне: Ты меня недостойная смена.
С критикой обрушилась на меня вся «вертикаль»: от идеологического аппарата района, города, области, ЦК компартии Казахстана до отдела пропаганды ЦК КПСС и члена политбюро Егора Лигачева! Вести мне передавали друзья и недоброжелатели, испытующе глядя на мою реакцию. А я молчал в ответ. Да и что я мог говорить, если стихи мои были в буквальном смысле под запретом!
Я сдвинул лопатки, чтобы не получить подлый удар в спину, ходил с гордо поднятой головой, а если оборачивался на чей-то властный окрик, то оборачивался всей грудью, вспоминая имена предков: Абылайхана и Султанбета, Кенесары и Канапья-кажи, Чокана и своего отца-педагога Мусахана, чей портрет висит в музее в родном для нас Сырымбете.
О том, что я пережил в то время, в какой-то степени знали, понимали и сочувствовали Герольд Бельгер, Мурат Ауэзов, Улыкбек Есдаулетов, коллектив журнала «Простор» и многие писатели Москвы, Украины и даже Якутии. Помню, мой друг, якутский писатель Николай Лугинов прислал оказией письмо, где подчеркивал, что у меня есть близкие друзья даже за Полярным кругом. Я с иронией отвечал, что, возможно, приеду к нему и не только по своей воле…
— Слава Всевышнему, те времена миновали и, надеюсь, безвозвратно. Сегодня имя Бахытжана Канапьянова (и его великолепный псевдоним Жан Бахыт) широко известно как на родине, в Казахстане, так и далеко за ее пределами. Книги стихов и прозы переведены на многие языки мира, ваши собственные переводы знакомят русскоязычных читателей с сокровищами тюркоязычной поэзии.
Вы увенчаны высокими наградами и удостоены почетных званий. Однажды, отвечая на вопрос анкеты «что нравится в себе самом?», вы сказали: «Ничего…Может, такое чувство… Мандельштам назвал его «блудом труда», когда вслед за Пушкиным хочется воскликнуть: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын». Это когда все получается. А на следующий день можно почувствовать себя бездарью и начинать с чистого листа, который пугает». Это скромность или гордыня?
— Пусть другие скажут. В другой анкете (из Ясной Поляны) на вопрос, чем недоволен, я ответил: собой. А в качестве идеала привел девиз «Не сотвори себе кумира»…
Мне близки и дороги слова Бориса Пастернака: «Я весь мир заставил плакать над красой земли моей». Если я сумел сделать что-то подобное, значит, не зря жил и писал, не зря живу и пишу…
…Помню выход первой книжки в 1977 году. Одно дело – видеть свою рукопись, напечатанную на машинке, и совсем другое дело – готовую книгу, на книжном прилавке. В те времена в Алма-Ате на улице Карла Маркса находился книжный магазин, куда я часто заглядывал. Там я вдруг и увидел свою книгу «Ночная прохлада». А потом – в руках у одной девушки, которая стояла с несколькими книгами, в том числе с моей, на трамвайной остановке.
— Интересная книга? – спросил я, стараясь быть равнодушным, в смутной надежде получить положительный ответ.
— Мне ее в нагрузку дали, — ответила она.
Холодный пот окатил меня. В душе я расхохотался. Это убедило меня, что моя книга в океане книг – одна капля. С годами приходишь к пониманию, что важен не результат, насколько твое произведение стало популярным у читателя, а сам процесс его создания, процесс творчества…
…Исчерпать все темы, которые хотелось затронуть даже в пространной беседе с таким человеком, как Бахытжан Мусаханович Канапьянов, невозможно. Ибо сам он неисчерпаем. Наверное, кого-то и что-то упустили, не вспомнили. Что поделать… Надеюсь, беседа моя с классиком казахской литературы, человеком огромного и разнообразного дарования, не последняя.
В завершение нашего разговора, как теперь принято говорить, вишенкой на торте, хочу предложить обширную цитату из мемуаров нашего общего друга Сергея Мнацаканяна. Вспоминая дни учебы на Высших литературных курсах, он пишет:
«Очевидно, мы сразу отличили друг друга на первых занятиях. Что-то общее было в судьбе, в отношении к поэзии, во взгляде на мир.
…Сегодня я даже не могу вспомнить, какой черт меня дернул, но в день обсуждения стихов Бахытжана я почему-то напал на его стихи, наговорил не самых приятных вещей. Единственное, что все же оправдывает меня, это то, что у меня не было намерения обидеть еще мало знакомого собрата по стихам, а помочь ему разобраться с собственными достоинствами и недостатками. А у кого из нас нет недостатков? Я и посейчас рад, что Бахытжан правильно принял мой критический порыв. В тот день, после семинара, мы еще долго проговорили о его стихах, просто о поэзии и…подружились. Надеюсь, на всю оставшуюся жизнь».
И завершает свой очерк Сергей так:
«Одна из книг поэта называется «Кочевая звезда». Это звезда путеводная. Уже десятилетия мой друг Бахытжан Канапьянов, кочевник с авиабилетом, как он сам себя окрестил в одном из стихотворений, следует за светом своей Кочевой звезды поэзии и жизни».
Лучше не скажешь. Спасибо, дорогой Бахытжан Мусаханович! Многая лета!
Беседовал Юрий КРОХИН
ТАСБИХ
Перебирая чётки лет,
По памяти перебирая,
Года и даты извлекая,
Глубинный проступает свет
И – брезжит, в тайну облекая.
Судьбы невидимая нить
По времени в пространстве нижет,
Нам суждено на свете быть
И чётки памяти хранить,
Себя из прошлых лет я вижу.
Перебирая чётки лет,
По памяти перебирая,
Я не ищу для них ответ,
Я знаю, что ответа нет,
По узелкам в судьбу вникая.
В ней не рассыпались года
И даты уходящей жизни,
В ней все хранимо навсегда,
Что ей под током провода
И даже ритуал от тризны?!
Суровой нитью бытия,
Суровая она отчасти,
От холода и до огня,
До Судного, быть может, дня,
Да, этой нитью я причастен.
ALTER EGO
«Счастлив, кто падает вниз головой:
Мир для него хоть на миг – а иной»
Владислав Ходасевич
Этот возраст невозврата
Каждым часом дорог мне.
В этой жизни небогатой
Всем доволен я вполне.
Остается только верить,
Остается только знать:
Кто за мной закроет двери,
Тот и будет провожать.
Поведет дорожкой лунной
По течению реки.
И небесной далью струны
Вздрогнут в такт моей строки.
Остается только помнить
И с надеждой молча ждать,
Что заверит путь мой скромный
Лунным оттиском печать.
Только память остается,
С памятью наедине
Место каждому найдется,
Каждому из нас придется
Завершить круг в тишине.
Этот мир,
Что остается,
Вмиг замрет
И вновь очнется.
И не (без нас)
Перевернется
В неизвестной стороне.
ПИДЖАК ИЗ ВЕЛЬВЕТА
"Сулит мне новые удачи
Искусство кройки и шитья"
Булат Окуджава
Люблю пиджачок из вельвета,
Мелкого рубчика ткань.
Прошитая строчкой поэта
Хлопчатобумажная дань.
Люблю этот пар из гладильни,
Химчистку на рыбьем меху.
Мой рубчик былой говорильни
Проступит на самом верху.
Искусство невидимой кройки,
Искусство святого шитья…
Сто грамм незаметных у стойки,
С лимончиком вкус бытия.
ОСЕННЯЯ ЛИСТВА ВОСПОМИНАНИЙ
Осенняя листва воспоминаний,
Омытая арычною водой.
Сбываются природы предсказанья –
Зеленый лист, багряный, золотой.
И тишиной покрыта крона жизни,
И тополей пирамидальный ряд
Считает мне года без укоризны,
И вдаль украдкой кем-то брошен взгляд.
Согласно возрасту, увы, быть может,
Согласно статусу судьбы
Листва воспоминаний путь итожит,
Выдан мне хронометр ходьбы.
ЗАБЫТАЯ СТРОФА
Была пропущена строфа
Из прошлого стихотворенья,
Как не подбитая дрофа
В сезон охоты в день осенний.
«И с посохом иду я вдоль арыка,
Мешая дни и ночи с сединой.
И от людского сглаза, может, скрыты
Багряный лист, а может – золотой»
Я это посылаю вам,
Моим друзьям и без Фейсбука.
Пусть поведет дорога в храм,
Как завещала нам старуха.
СБОРНИК ИЗ ПРОШЛОГО ВЕКА
Этот сборничек поэта
Копеек тридцати пяти,
Словно голос с того света
Строчками произнести.
Неказистая бумага,
Да и неказистый шрифт.
Для волшебных строчек мага
Вне запрета выйдет гриф.
Вне сетей, вне социальных,
Вне эпохи цифровой…
В нем живет поэт опальный,
Интеллигент провинциальный,
За обложкой прописной.
19 октября 2025 года, день памяти Лицея Пушкина.
СЕМЬ ЦВЕТОВ РАДУГИ
Уюта не было и нет,
Одни сплошные неприятности.
По жизни не хватает ясности,
Потусторонний выпал свет.
Не принимаю - что к чему;
Чему и что - не понимаю.
И все, быть может, потому
По свету мир воспринимаю.
Глубинный свет самой души,
Исчезнет хаос беспорядка.
Как в детстве - ждут карандаши
Цветами радуги рассадки.
«Каждый Охотник Желает Знать,
Где Сидит Фазан»
Белому свету воспринимать
Мир, что каждому дан.
Детскими красками дышит альбом,
Детской считалкой проверен.
Радуга вспыхнет на весь окоём,
Где уходящий со вздохами гром
Молнию встретить намерен.
***
Первичен нам свет,
А затем только звук.
Вот тайный закон
Атмосферы.
Дождинки небес
На ладони распахнутых рук,
Словно слезы любви,
Надежды и веры.
ПОЗДНИЕ СТИХИ
I
Эти поздние стихи
Поздней осенью приходят,
Листьями по свету бродят
С завершающей строки.
Эти поздние страницы
Подзабытые к утру.
Вижу в них родные лица,
Строчки к ним я подберу.
Пишутся они не к дате,
Рождены, как в невпопад.
Памятью святой объяты
И по-своему крылаты
В этот самый листопад.
II
А за этим листопадом
Через ночь, сквозь тишину
Над горами, и над садом,
И над городским фасадом
Снег выносит пелену.
Тают хлопьями мгновенья,
От снежинок я хмельной
Взглядом головокруженья,
Ниспадает снег забвенья,
Снег нежданный,
Снег ночной.
Перемешано все снегом,
Парки, улицы, дома,
Мы, помешанные с небом,
Сон иль явь, не знаю, мне бы
С краю не сойти с ума
Дни короткие, однако,
Ночи длинные грядут…
Вопросительного знака
Явно не хватает тут.
* Юрий, мы учитываем ваши древние верования во все смертные грехи большевиков, насильственно и при этом бесплатно дававших высшее образование таким достойным советским гражданам, как ваш собеседник, но когда подзабытые нами «демократические» мантры расходятся со вполне объективно выясненной на данный момент действительностью, всё же поправляем: вы всерьёз считаете, что коллективизация заключалась именно в ИСТРЕБЛЕНИИ трудолюбивых? То есть комбеды — это, конечно, лентяи-бездельники, а кулаки — вот самые трудолюбивые, что сомневаться!
И чьим же трудом наживали своё богатство сформированные как класс в ходе столыпинских реформ кулаки? Батраков ведь не они эксплуатировали, только сами работали? И не вчерашние батраки, бывшие у кулаков рабочей скотинкой (уж куда трудолюбивее!) за право позаимствовать для распашки их тягловую скотину, сформировали сперва коммуны (в которые беднота шла в первую очередь за образованием), а затем и те самые колхозы да совхозы, чтобы САМИМ, независимо от кулачья, иметь средства производства? (сперва пахали на себе, потом «сверху» были созданы МТС — давало трактора государство)
И целину как раз в Казахстане, сильно уже позже (Целиноград лишили имени зачем-то — декоммунизация!), возделывали всё те же голодранцы-бездельники? Ибо «полностью истреблено было трудовое крестьянство» — вот пахотные земли-то и росли в СССР, поскольку колхозы сумели не только накормить Союз, но и соцлагерь ещё в те 1950-е, когда родился Жан Бахыт?! Что-то тут капитально не сходится.
На всякий случай — вот вам выше фильм «Первороссияне» по данной теме, а ещё — Сергея Эйзенштейна фильм «Генеральная линия», с настоящей крестьянкой, настоящей колхозницей в главной роли. Фильм вышел на киноэкраны как раз в «год великого перелома», документальный по сути фильм.
И чтобы слегка развеять удушливые газы антисоветчины, переходящие в МИФ о «голодоморе» (сам термин подразумевает голод только на Украине, хотя в 1932-33 были засушливые годы во всей Европе и европейской части СССР) — напоминаем, что имеется о том периоде рассказ «Родина электричества» непререкаемого, наверное, для вас Андрея Платонова, проливающий свет на «помощь» Всевышнего и крестных ходов в борьбе с засухой, и на помощь без кавычек деятельных инженеров-большевиков («техника решает всё»), сумевших технику Империалистской войны поставить на службу колхозу… И «Бруски» Фёдора Панфёрова — о том же, о нелёгкой победе колхозного движения не просто над кулачеством, но над суевериями и рабским самосознанием на селе. И вот только тогда — вместо церковно-приходских, — стали на селе полноценные школы возникать. Об этом другой есть у Платонова рассказ (и опять о Казахстане!), о своей жене — «Песчаная учительница».
** Так и значилось в обвинении: «За то, что открыл школу в родном ауле — расстрэлять как врэдителя. Сталин»?
Наши читатели уважают, конечно, фантастику научную, но вот ненаучную вычислят мгновенно. Кто бы это ни говорил.
Д.Ч.
