Автор: На сей раз посвящаю я стихи не музам, но двум замечательным поэтам. Стихи поэта-песенника Бориса Владимировича Баркаса (1953 — 2007) знают, наверное, все: он автор слов знаменитого в СССР хита Аллы Пугачевой «Арлекино», музыку к которому написал болгарский композитор Эмил Димитров. В «застойном» 1975 году, когда советские граждане не знали еще такого странного эпитета, никто не догадывался, что певица из советской превратится в антисоветскую, а потом ее в РФ и вовсе объявят иноагентом (обратите внимание, это положено указывать!)
В данном случае, наверное, и поделом, ведь буржуазными понтами Пугачиха научилась поражать еще в позднем СССР, хотя для современной российской буржуазии, которой вроде бы ничто не мешает быть и сколь угодно национал-патриотической, странная она какая-то… слишком уж советская. Тут я все же непременно упомяну и муз.
Ах, какая из нее получилась училка в «Песне первоклассника»! Мы-то ее помним секс-символом той теплой ламповой эпохи. Есть и другая очень известная песня на слова Бориса Баркаса, проникновенно грустная, которую туристы пели под гитару у костра: «Летучий голландец». В 1976 году она вошла в репертуар группы «Машина времени» — тогда тоже очень лампово советской.
… Каждый день, отправляясь в плаванье,
В океаны московских улиц,
Я мечтаю о тихой гавани,
Где б мои корабли уснули.
И о домике в синих сумерках,
Где окно от закатов рдеет,
Где не верят тому, что умер я,
Где все время ждут и надеются.
(Борис Баркас)
А это ведь настоящий гимн бомжей, так мне и сказала замечательная коллега-переводчика Ксюша Викторова. Псой Короленко мне сообщил, что помнит и народный вариант, где московские улицы заменяли на ташкентские. Можно «Летучего голландца» подстроить и под другие города. И под мой родной Ленинград можно, а уж под Нью-Йорк, где бомжей 350 тысяч, так тем более. Когда я жил в этом славном городе, их было раза в два поменьше. Большинство из них, впрочем, спят не на улицах, но по впискам или у приятелей в прихожих. Я перевел эту песню на идиш (опубликована в газете «Биробиджанер штерн») и английский. Быть может, кто-то из многочисленных американских летучих голландцев ее даже споет.
Выпускник известной московской школы №57, Борис Баркас окончил биологический факультет МГУ, по образованию был биологом. Еще в 18 лет написал для группы «Скоморохи» песню «Ты по этой лестнице», которую исполнил его приятель Александр Лерман. Проявил свой талант и на телевидении: работая автором сюжетов для передачи «Спокойной ночи, малыши!», придумал образ вороны Каркуши.
Да, жаловался, что не чествовали в СССР рок, но работа всегда находилась. Что случилось в конце 1991 года? Догадаться нетрудно. Жизнь поэта превратилась в череду сплошных бед и разочарований, а окончательно подорвала его смерть гражданской жены, из-за которой Баркас потерял крышу над головой. Вот и случилось с ним то, что он когда-то себе напророчил. Стал он, заблудившийся в океанах московских улиц кораблик-баркас, уже настоящим летучим голландцем, уличным бродягой.
В поэтических тусовках поползли тогда слухи о том, что автор «Арлекино» уехал за границу: то ли в Америку, то ли в Израиль. Но в 2007 году его обнаружили в ночлежке и растроганная примадонна решила преподнести королевский подарок человеку, который ее в свое время прославил на всю страну. 1 декабря 2007 года несчастный бездомный поэт отправился на встречу с Пугачевой. Алла Борисовна приготовила для него сюрприз – ключи от двухкомнатной квартиры, купленной за баснословную сумму. Как рассказывают, за 300 тысяч долларов. Москва-то, как мы знаем, не резиновая, после развала Союза превратилась в разновидность того же Нью-Йорка.
Что же сделал наш герой? Борис Баркас тут же пригласил в свое новое обиталище подругу и на радостях запил по-черному так, что через считанные дни скончался. Летучий голландец обрел-таки крылья и улетел в те далекие края, где доллары, карьерный рост, ипотеки и прочие банальности мира сего ничего уже не значат.
Борису Баркасу Мне снился сон. Там плыли реки Во льдах зимы обыкновенной. Там был рассказ о человеке. О человеке во вселенной. Была исписана бумага, Почти укрытая снегами, Что человек тот был бродяга, Писал стихи, кормился снами. Казалось мне, его там встречу, Пройдя шажок навстречу бреду, Из ткани сна вочеловечу, Соткав туманную беседу: — Вы написали в этом мире О корабле, забытом в море, О теплой крошечной квартире, О свете белом и о горе... — О снеге думаю, простите, И об уснувших у штурвала. И о стихах. Они — граффити В исподних залах перевала. Мне снился сон. Там плыли реки В сосудах сомкнутого глаза. Шел снег. Об этом человеке Успел прочесть конец рассказа: «Бренчали бесы с колоколен, Друзья ласкали против шерсти... Он исцелился алкоголем...» И ниже подпись: Ангел смерти.
А был и другой, очень известный московский поэт Александр Еременко (1950 — 2021), прозванный Ерёмой и избранный в 1982 году поэтическим Королем. Случилось это в Центре досуга молодежи Краснопресненского района, где собирался Независимый клуб молодых поэтов.
Многие произведения Еременко удивительным образом перекликаются со стихами ныне живущего, хотя, увы, далеко не здравствующего Льва Беринского, одного из моих самых любимых еврейских поэтов, и это не случайно. Несколько лет назад Лев Самуилович мне заявил в интервью, что считает себя «корнеплоднейшим реалистом», хотя стихи его полны самых неожиданных фантастических образов — например, «ракетизация» пчелы, превратившейся в крошечный ядерный бомбардировщик. Очень похоже на «Я мастер по ремонту крокодилов» Еременко. Как и близкий друг Беринского Алексей Парщиков, этот поэт входил в неформальную группу «метареалистов». «Корнеплоднейший реализм» Беринского фактически относится к тому же стилю, но написанному на идише.
Парщиков умер в 2009 году. Беринский посвятил ему тогда в донецком журнале «Дикое поле» длинное эссе «Путь поэта: по травам и странам, и на взлет по касательной — над провалом воздушного моря». Начинается оно со слов:
«Давно ли — в юрский период! — сидел я рядом с Ал. Бродским в парадном зале ЦДРИ и больше недоумевал даже, чем отплевывался, слушая жлобские „сонеты“ Еременко про Переделкино и гаишно-эстетские изыски Пригова на первом, помнится, таком вечере поэтов андерграунда под водительством Владимира Тихвинского. Было ясно, что в этой еремничающей да пригающей компании Парщиков — не на месте и, пожалуй, не интересен нареготавшейся уже публике со своей взаправдашней его, такой вечно заумной музой „в чем-то впрямь из тех материй, из которых хлопья шьют“».
Из этих едких слов можно заключить, что Беринский относится к Еременко весьма презрительно. Да вовсе нет. Беринский в своем неподражаемом стиле просто выставляет покойного друга в своем эссе-некрологе на головы выше других.
Тут еще и Донбасс, похоже, примешался. Беринский и Парщиков долгое время жили в Сталино, нынешнем Донецке, считали себя дончанами, прониклись суровой шахтерской и промышленной эстетикой. Возможно, именно у Парщикова ее подхватил и Еременко. Густые металлургические леса, «лепестковыми минами взорван асфальт» (это 1990 год, к слову о поэтических пророчествах), «последний филин сломан и распилен». Ужаснейшие образы! Но и теплые: электролит вечеров, рация во сне, «прекрасен лес и в лесе человек!»… Иногда мне снится собранный в детстве, по мотивам публикации в журнале «Квант», довольно мощный коротковолновый передатчик на одном пентоде из телевизионного блока строчной разветки.
В советские годы, несмотря на все «металлургические леса» трудностей и противоречий, казалось совершенно очевидным, что земля держится на взаимопомощи и дружбе. «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Окуджава ведь для нас остается тоже очень ламповым.
Кто учился в советской школе, должен помнить, что в радиолампах электрическое поле разгоняет электроны — крошечные частицы, которые в окружающем нас мире норовят действовать вместе и даже каким-то таинственным образом чувствуют друг друга на любых расстояниях (квантовая запутанность). Чтобы электроны «расцепить», нужны глубокий вакуум, высокая температура и прочие чуждые живой природе ухищрения. Благодаря связям атомов с электронами мы с вами и живем, а окружающая нас реальность не рассыпается. А впрочем, нет. Давно уже нынешнее эгоистическое общество раздробилось на атомы. Поэтому мой ответ на оптимистический посыл Еременко получился вот таким:
* * * Кали-Юга — это центрифуга. Потому, чтоб с круга не сойти, мы стоим, цепляясь друг за друга, на отшибе Млечного Пути. (Александр Еременко) Здесь все давно забыли друг о друге, Как белки под гипнозом колеса, За центрифугой — те же центрифуги, А выше — пластик... вряд ли небеса. Не снабжена галактика стоп-краном, В пуранах не размечены межи, И атом к атому сгущаются ураном На выселках космических бомжи. Но все же обустроена неплохо Вселенская ночлежка для бомжей: Порой здесь снится прошлая эпоха, Отшибы позапрошлых рубежей. Быть может, мы, как нож в консервной банке Пробьем сквозь время темное дыру? Тягач отцепим — и на полустанке Помчимся в лес, к галактики ядру!
Йоэль МАТВЕЕВ
На фото Сантери Матяша — Йоэль и Ребецн Дон
