Автор: Михалковы любят подавать себя как осколок старой русской знати. Герб, усадьба, столбовое дворянство. Звучит внушительно. Только в настоящей московской иерархии они стояли довольно скромно. Среди предков были воеводы, стольники, служилые дворяне. Но бояр, крупных государственных деятелей и людей, решавших судьбу престола, не было. Не Голицыны. Не Трубецкие. И не Шереметевы. Старинная фамилия — да. Большая аристократия — нет.
По-настоящему Михалковы воссияли именно при большевиках. Сергей Михалков сделал то, чего не смогли его дворянские предки: оказался рядом с верховной властью и вошёл в государственный канон. Сталинские премии, Союз писателей, текст гимна СССР, переписанный несколько раз им образцово так, чтоб отринуть малейшие подозрения в его идейности. Караоке-гимн эдакий — какие хочешь слова, такие и пой, главное, что музыку господа у плебса пока не отобрали: «напевайте себе в полночь что хотите, совки недобитые»…
Советская власть не уничтожила средь прочих дворянских, открыто враждебных ей, эту фамилию — она впервые сделала её великой. Затем пришли два действительно поначалу по-разному талантливых сына (один больше режиссёр, другой — актёр). Андрей Кончаловский (ну, об этом постепенно деградировавшем в трактирные половые таланте у нас имеется недавняя авторская публикация, — прим. ред.) и Никита Михалков превратили отцовский политический придворный вес в собственную карьеру.
Здесь уже одной протекции недостаточно: оба обладали масштабом и ремеслом. На них династия, похоже, достигла вершины.
Внуки их остались в кино, в ресторанном бизнесе и светской среде. Кто-то вполне профессионален, кто-то просто носит удобную фамилию. Но нового Михалкова или Кончаловского, которых воспитала советская культурная среда и киношкола, среди них пока не видно. Получилась обычная история элиты: дед завоевал положение, сыновья его приумножили, внуки начали расходовать по мелочи, по ресторанному бизнесу (сын от «учебно-тренировочного» брака Анастасии Вертинской и Никиты). Однако даже места, где отец Никиты и Андрона возглавлял СП СССР долгие годы — не может ресторатор Михалков отбить у ресторатора Дмитрия Новикова (Дом Ростовых на Поварской улице, напротив их жилья, Театра-студии «12» Никиты и «батиного» сквера). Не тот финансовый и политический вес, видимо.
Так что Михалковы — не древняя боярская вершина, пережившая революцию, каковыми себя подают посредством своего кино в стиле «рэтро». Это именно советская культурная династия, которая позднее дописала себе аристократическое прошлое. Сейчас фамилия ещё громкая. Но содержание уже заметно тише.
Возможно, из-за одного недалёкого родственничка, «карму» семейства невыгодно оттеняющего своей судьбой…
Биография Михаила Михалкова, младшего брата автора всех версий советского, а затем и постсоветского гимна, выглядит мутной не потому, что перед нами настоящий разведчик, чья деятельность была засекречена. Скорее, потому, что сам Михаил Михалков много лет переписывал собственное прошлое, превращая сомнительные эпизоды в героическую легенду.
Во время войны он оказался у немцев. Позже Михалков утверждал, что действовал на оккупированной территории как советский разведчик-нелегал. Однако никто его на такую работу не направлял, связь с Москвой он не поддерживал, заданий не получал и донесений не передавал. Можете сравнить это его «глубокое залегание» с судьбами других разведчиков в те же годы…
Зато подтверждается другое: в 1943–1944 годах Михалков служил хиви, то есть добровольным помощником при штабной роте танкового полка знаменитой дивизии вермахта «Великая Германия». То есть находился не просто на оккупированной территории и не затерялся среди военнопленных, а состоял при действующей немецкой воинской части.
Со временем эта неудобная биография начала обрастать «подвигами». В мемуарах и послевоенных интервью Михаила появились встречи со Скорцени (кто он, штабной хиви, такой, чтобы общаться с Отто?), тайные перелёты вместе с ним через европейские города, партизанский отряд, убийство офицера СС и самостоятельное проникновение в структуры противника. Правда, ни о каких позитивных для СССР последствиях этого проникновения — ни слова. Пожизненная секретность?
Но о другом-то из этого самовозложенного на себя «задания» он охотно рассказывал. Особенно примечателен эпизод, которым Михалков хвастался сам. Якобы он написал гимн для танковой дивизии СС «Мёртвая голова» с припевом «Где Гитлер, там победа»:
«В госпитале меня прооперировали, и из города Либавы я был эвакуирован в Кёнигсберг с новенькими документами капитана эсэсовской дивизии «Мертвая голова». Меня снабдили карточками на три месяца, выдали 1800 марок и предписали трехмесячный домашний отпуск- долечиваться. Потом я должен был явиться в Лиссу на переформирование высшего комсостава СС. Там я и командовал танковой ротой.
… я решил выслужиться и написал строевую песню для роты. На полигоне солдаты эту песню разучили и, возвращаясь в часть, пропели её под окнами штаба. Там были слова: «Где Гитлер, там победа». Меня тут же вызвал к себе генерал: «Что это за песня?». Я ответил, что слова и музыку сочинил сам. Генерал был очень доволен»
Независимых подтверждений этой истории нет. Более того, расположение дивизии в указанное время не совпадает с географией рассказа Михалкова. Поэтому вариантов здесь два.
Либо брат автора советского гимна действительно сочинил песню для эсэсовцев (что, наверное, можно подтвердить по их собственным мемуарам, коих вышло немало), либо позднее придумал даже это, чтобы придать собственной биографии дополнительный размах. Видимо, слава старшего «гимнюка» подзуживала присочинить нечто «симметричное». Неясно посему, какой вариант выглядит хуже. Нечто семейное, однако, тут ощущается…
Возвращение на советскую сторону тоже мало напоминает возвращение разведчика с выполненного задания. Михалков прикинулся военнопленным. Вероятно, он понимал: если сразу рассказать о службе при немецком штабе, разбираться с ним «особисты» могли недолго.
После проверки всей, связанной с ним, информации, он оказался в тюрьме НКВД. По собственным словам Михалкова, там его использовали как «наседку»: подсаживали к заключённым, чтобы он входил в доверие, выслушивал разговоры и передавал сведения следователям. Роль стукачка, как несложно догадаться, незавидная — предлагаемая для проверки лояльности тем, кто вызывает не уважение (как разведчик), а подозрения.
Затем, однако, после такой неприятной для «совести разведчика» чекистской проверочки, осудили уже его самого. В поздней версии биографии фигурировал смертный приговор, якобы заменённый благодаря вмешательству Сергея Михалкова. Документально надёжнее выглядит итог: пять лет заключения.
Вот в это поверить можно. Скорее всего, аргументом весьма чуткого к конъюнктурам поэта и корреспондента было то, что родной брат соавтора (об Эль-Регистане не забываем) свежего гимна СССР, в котором славится Сталин — не может быть предателем. Мол, народ не поймёт, пропагандистски и педагогически такой поступок опасен. Но полностью отрицать приговор «гимнюк» не мог, отсюда и компромисс — не хватало авторитета тогда, не хватало.
Для человека, служившего при немецкой части (то есть пассивно, но соучаствовавшего в военных преступлениях против своего народа), срок был по советским меркам удивительно мягким. Насколько помог знаменитый брат, без следственного дела установить невозможно. Но очевидно, что Михаил Михалков отделался значительно легче многих людей, получавших десять и двадцать пять лет за гораздо менее серьёзные обвинения.
Предполагать, что и в лагере он сотрудничал с администрацией, можно. Но доказательств этому нет. Поэтому достаточно того, что известно: немцам он оказался полезен как хиви, органам НКВД как камерный осведомитель, а после освобождения сделал полезной себе самому уже собственную биографию.
Служба при немецком штабе превратилась в разведывательное внедрение. Переход линии фронта в возвращение тайного агента. Работа «наседкой» в очередную операцию советских органов. Отсутствие приказов, связи и донесений объяснялось тем, что разведчик якобы сам ставил себе задачи. Да какого же был он звания, чтоб иметь такую уникальную привилегию? Даже списанный Юлианом Семёновым с реальных разведчиков Исаев (Штирлиц) так не действовал, хоть и был глубоко внедрённым агентом.
Получался уникальный агент: Центр его не посылал, не контролировал и, вероятно, вообще не знал о его деятельности, поскольку нет ни одного «вышестоящего» имени в его мемуарах. Но сам Михалков спустя годы уверенно записал себя в герои невидимого фронта, когда это вошло в моду после ряда телесериалов и кинофильмов.
Вероятнее всего, он не был ни убеждённым нацистом (а такие перебежчики тоже были — причём вовсе не член партии большевиков Власов тут самый яркий пример), ни выдающимся советским разведчиком. Он просто был человеком чрезвычайной, потомственной приспособляемости.
Оказавшись у немцев, сумел устроиться при немецком штабе. Вернувшись к советским, сумел стать полезным НКВД. Получив срок, сравнительно быстро вышел. А затем превратил собственное прошлое в приключенческий роман, где каждый компрометирующий эпизод оказался частью тайной патриотической миссии.
В Михаиле Михалкове проявился старый капиталистический провинциальный типаж из ряда известных произведений русской литературы — цепкий скользкий ярославский помещик, способный пережить любую власть, договориться с победителем и сохранить себя при любых обстоятельствах. У Гоголя таких помещиков немало.
Один брат написал гимн Советского Союза. Другой, по собственному признанию — гимн дивизии СС.
Но главным произведением Михаила Михалкова стала его собственная биография. И главным его талантом была не разведка, а цинизм и колоссальная живучесть.
Да, есть и такая профессия — быть всегда с властью. Ибо, как Никита Михалков процитировал кого-то из древних церковников, «всякая власть — от бога»… И биографии двух братьев-помещиков — тому подтверждение.
Филипп ИВАНОВ
Я бы отредактировал так: сохранил вашу интонацию, но убрал повторы, сделал логику плотнее и осторожнее в спорных местах.
История Михаила Михалкова интересна не только сама по себе. Она показывает тип людей, которые оказываются востребованы практически при любой власти. Благодаря этому они не просто выживают, но иногда и весьма успешно устраиваются при самых разных политических системах.
Опыт истории показывает: государства значительно реже ценят убеждённых людей, чем людей полезных. Политическая лояльность — качество изменчивое, а способность решать конкретные задачи остаётся востребованной при любой системе. Поэтому люди, умеющие быть полезными власти, нередко переживают сами власти.
Логика государства в этом отношении довольно проста. Это напоминает обычный найм сотрудников: руководители чаще выбирают людей с опытом, чем новичков, которых нужно обучать, контролировать и постепенно вводить в работу. Не каждый начальник готов тратить время и ресурсы на подготовку нового человека, если рядом есть уже проверенный специалист.
Поэтому власть нередко выбирает людей с опытом — административным, хозяйственным, военным или даже осведомительским. Ей нужны не только убеждённые сторонники. Ей нужны люди, способные эффективно выполнять поставленные задачи независимо от собственных взглядов.
Такие люди редко становятся главными героями эпохи, но именно они зачастую оказываются способны переживать смену политических режимов.
В истории были случаи, когда новые власти привлекали к работе представителей прежних противоборствующих лагерей, если считали их знания и опыт полезными. Например, в послевоенном СССР при Хрущёве существовала практика использования людей с неоднозначной биографией, если они обладали необходимыми для государства навыками и знанием местной специфики. Подобная логика — использование бывших противников ради практических целей, встречалась не только и даже не столько в СССР. После Второй мировой войны западные государства тоже использовали специалистов с неоднозначным прошлым, если считали их знания и опыт полезными для своих целе
Поэтому можно долго возмущаться людьми, которые меняют взгляды и позиции в зависимости от политической ситуации. Но если власть годами использует таких людей, проблема заключается не только в них самих. Государственная система сама создаёт спрос на подобный тип поведения.
При этом полезность не означает доверия. Власть может активно использовать человека, одновременно подозревая его и контролируя. История знает немало примеров, когда вчерашние «ценные кадры» становились следующими жертвами той же системы, которой они служили.
В целом же, государства часто руководствуются не моральной оценкой прошлого человека, а его текущей полезностью.