Автор: Недавно только, в летне-доверительной атмосфере компактного палаточного проживания единомышленников на Дону, спорил с Александром, лидером «Адаптации пчёл», о Егоре. Казалось бы, и сам сколько понаписал критического о противоречивом летовском творческом пути (про билет в постмодернизм и обратно) — а пришлось защищать «путаника и наркомана», из дискретного восприятия его творчества выруливать. И любопытно, что это как раз, способность заступиться за несомненного учителя — отличала всех связанных с Московской рок-коммуной ярких товарищей, которые могли даже не оставаться товарищами, но глупее-то от этого не становились.
Джейн Летова (псевдоним) нас спасала разок от такого же рестроспективного предания Егора остракизму году в 2021-м, и на её стороне только я и был. Вся МРК почти, в лице тогда трёх групп, не хотела иметь ничего ментально, так сказать, и исторически общего с дядей, который сиживал и говорил странное о коллективных ценностях в 1994-м под плакатом с Гитлером. Клиповое мышление? Оно самое…
Егору повезло родиться на тёплой половинке года. Когда «вдрызг и брызг рванула осень запоздалым сентябрём, горячо и баснословно в подберёзовой тени»… Было бы сейчас ему по календарику-господарику то, что называют целомудренно «чуть за шестьдесят». Но сие как-то не мыслится…
Догадались сделать некое подобие фестиваля, слёт соратников-последователей — чуть не десять только лет спустя его безвременного, но не внезапного ухода, назвали «Винтовка-фестом». И сразу же раскололись, проводят фестивали две команды, под похожими названиями, теперь спорят, кто истинный — классика. Нам, однако, сегодня не досуг в нём участвовать в силу ряда объективных и субъективных причин, нам надо вспомнить Летова-поэта.
А был он им с самого начала. Только мы воспринимали его громким, в колонках, далеко от поэзии. Казалось, что литература — это в книгах и в школе на уроках. А «Гражданская Оборона» — группа с ужасным, глуховатым, но орущим звуком, где-то в омских подвалах, а может и бомбоубежищах (так казалось по кассетному звучанию альбомов 1985-87) вопит о несправедливостях насущного бытия… И вот настал у нас в 91-й школе, в литературном классе урок свободного чтения. Предпоследний класс это был, все конечно читали что-то из книг, пусть и не по программе. А я выслушал с кассеты Г.О. «Новую правду» и попытался воспроизвести текст песни устно. «Возлюби свою…»
Чётко помню, как мы с классной руководительницей нашей и Учительницей русского и литературы с наибольшей буквы Натальей Ефимовной Бурштиной стояли между окном и доской близко в момент чтения. Меня от собственного окаянства (вот — ЕГО слово, отражающее суть первичного творческого импульса летовского) обуревала то эйфория, то слёзы, то ужас (мата там не было, но смысл-то был похуже)… Не то чтоб Ефимовна пыталась меня остановить, она с серьёзной, задумчивой материнской улыбкой словно поддержать пыталась — вдруг в обморок упаду?.. Ведь взялся за гуж. Вот такая поэзия Летова была. Год 1991-й, да, зима.
Подлинный панк на фоне соврока
Он настраивал на свой голос самими темами, которых до него столь прямо никто в уже выходящем на виниле совроке не касался. И тем смешнее для той же «Алисы», выделывавшейся в сторону постпанка и «новой волны», был факт наличия по всем признакам панка-самородка в Сибири этого, как-то против рок-исторической хронологики всё получалось (не даром соперничество-вражда Кинчева и Летова, чисто духовная, растянулась на десятилетия)… А он и был идеальным панком по звучанию и содержанию, он один. Рафинированный Питер с его Свином и «Автоматическими удовлетворителями», где некоторое время был сессионным басистом Цой, не предлагать. Это был панк от скуки и излишеств.
А Егор, побывав в Москве и Подмосковье благодаря «системному» брату Сергею, начал изобретать (слышать, прогуливаясь средь пэтэушников) сибирский панк — полноценный, не искуственный, натуральный (вот верное слово) по своему примитивизму. Причём звучание было вообще вторично, о чём он рассказывал в «ГрОб-хрониках»: вокруг было так много «не спетого», столько безъязыких улиц, что хотелось непрерывно орать, и сопровождалось это примитивнейшими инструментами, барабанами, записанными разок, а потом прокручиваемыми на бобиние с разной скоростью. Он изобретал не только стиль, но и звукозапись почти с нуля, почти все альбомы ГО и были записаны в итоге дома…
Но всё это было (что узнал ясравнительно недавно) уже после стихов. Стихи он аккуратно писал с 81-го года, ещё до «втрого изобретения панка» им в подмосковной путяге, куда пристроил его брат, и которую он в основном прогуливал — песни нагуливал. И вот сегодня, в день его рождения — поэта, не дожившего до «почтенных лет», — нам хотелось бы именно стихам уделить внимание.
Есть такая негативная особенность рок-музыки, не пользу в поэзии вообще эту самую поэзию транслирующая: она не терпит ни пауз, ни медленного темпа. Даже пресловутая саунд-поэзия (литературно-музыкальные композиции по-советски) Все нарочито примитивные стишки, котрыми Егор перемежал песни — казались издевательством над поэзией… «Я смотрю в окно, за окном — темно (…) в желудке плавает чай, в поле растёт молочай, с новым годом вас, дрогие товарищи!» — вот этот дух перманентной противоречивости, перманентного стёба над любыми, пусть оппозиционными даже устоями, над ожиданиями какой-то от него определённости, и стал становым в творчестве Летова. Когда мы в МРК, пошедшие за ГО в «красный» период первой пятилетки боевых нулевых, пытались опираться на его авторитет как стихийного коммуниста, он тотчас выворачивался какой-нибудь иной стороной — не терпел статики, — пел «Некрофилию», например.
Первичность текста, вторичность звука
Он говорил о панк-минимализме потому так много как теоретик/коллекционер калифорнийского гаражного рока, что эти принципы помогали выпячивать текст. Арт-рок, который он ненавидел (откуда отростком и саунд-поэзия), это принципиально о другом, это «красивости», он же — в самый ломовой, первоначальный период, ценил в рок-звучании именно пробивную его силу. И это, пожалуй, стало обоснованием аналогичных стремлений нашего поколения.
Имея месяца на два переписку с моим соавтором по группе «Отход», пока он был в Италии в 1991-м году, я тоже пытался теоретизировать насчёт «музыкальной подготовки мозга к внедрению в него наших откровений и истин», кажется примерно так, то есть тема имела продолжение и диалогичность… Письма Филиппу Минлосу и обратные, его (с новостями из итальянских магазинов: «о, новый альбом и новая группа Soundgarden! можно бесплатно послушать диск в магазе!») — рукописные, я отправлял их в Италию конвертами «авиа». Они имеют, наверное, некоторую рок-историческую ценность — но сегодня не наш день рождения…
Я специально здесь не вспоминаю того Егора, что ухватили мы, его ранние фанаты, спустя примерно десять лет после импринтинга, впечатлённости — это, откровенное, давно обитает в трёх примерно книгах (включая «Поколение еГОра» 2014 года), всё со-бытие в период зарождения Московской рок-коммуны документально, без отвлекающих от действительности рефлексий, практически-прагматически отражено по ходу событий. Кому интересно — открывайте книги, хватит лениться и догадываться.
А мне сейчас интересны ранние стихи его. Потому что в них, при сохранении характерной стартово-панковской «летовщины», обэриутовщины, им почитаемой, есть ещё удивительная вместительность нашего мира начала 80-х, часто получше документалки даже. Всё родство с Введенским, Заболоцким — тут как на ладони…
Я стал вчитываться, именно вчитываться в эти стихи, не вслушиваться, как ранее, в период восторга альбомом «Сто лет одиночества» — не более года назад. Удивляясь их лаконичности, самодостаточности, некоей априорной, эйдетической молекулярной составляющей, предвосхищяющей всё будущее летовское.
Сегодня я предлагаю просто почитать его стихи, уверен — это будет лучше того подражательного (и почему-то либерально-антисоветского преимущественно) панк-костюмированного убожества, во что выродились «винтовки-фесты» в обоих изданиях. Сам Егор от такого «почитания» убежал бы подальше — для него принципиально важна была новизна, дерзание, революция, искренность, а не вот это всё, пересказанное, предсказуемое, пережёванное.
Д.Ч.
*** А рыжую кошку смотрело в подвал Должно быть должно быть Ей виделись там земноводные вещи И рыжая кошка тянула в подвал А я всё звенел и звенел телефоном Какая досада — нога затекла Протёрся рукав прохудился на локте И чай — такой жидкий. *** Я уже не смогу опомниться Я уже не смогу оправиться Я уже не смогу одуматься Я уже не смогу убояться Никогда мне не быть Иудой Никогда мне не быть Антихристом Я уже ни на что не годен Одна мне дорога — в рай. *** Сквозь ветхую крышу текла озорная заря текла безмятежно и густо Сквозь ветхую крышу на запятнанные простыни На больничные подушки На большие подоконники На столы и подоконники Печальные большие словно трещины в стакане Немыслимые словно отрывной календарь. *** Я бы облако я бы дерево Я бы рыба в болотной слякоти Я бы ветер летел по ступенькам Я бы мышка-норушка в снегу Да только вот извинений я ваших не приму Извините, никак не могу, Мои храбрые добрые мои друзья *** Ни обуха плетью нечаянно перешибить Ни соплёю небесный огонь загасить ненароком И уж конечно на грабли никак не ступить наповал слепошарым своим говнодавом Ты даже пирожком подавиться — и то толком не можешь не смеешь А туда же — в берсерки коварного слова проворного дела по осени пепельной вовсе не болдинской. *** Да, много воды утекло Всеми соками радуги А та, что осталась — так, не вода — Демисезонное оледенение — Даже не скрипнет под колесом Не говоря уже о драгоценном моём сапоге с каблучищем А в небе алеет плывёт раздаётся Пятно неудачи доселе неслыханной Дюже позорной Нежданной Негаданной Так никому и неведомой вовсе. Во весь мой раскидистый взор Дурацкий узор из извилистых вещей, сиволапых натюрмортов и гнилых овощей Во весь мой разнузданный зрак Эти натюрморты И резвый топорик коварный кровавый Зарытый тайком в каменистой листве. Такое постигло меня однажды Не помню только — на кладбище или в Москве А, ну конечно же. *** Я простудился и умер от горячего жидкого насморка и глаза у меня стали, как фотография а кожа, как лестница снизу наверх губы мои рассосались, как злокачественная опухоль сердце моё стало, как пыльная лампочка в коммунальном кирпичном сортире власы мои заострились, впились в моё мясо, на вкус стало, словно сентябрь а вы уж собрались меня у дверей а я простудился и умер. *** Люди друг друга опять ненавидели Делали всё, чтобы было неважно Недужно, нещадно, отчаянно Как бы случайно Как бы нечаянно Люди мучались опять Они были как могилы Но горячие внутри Мне сейчас вот 33 Но я всё ещё пытаюсь И надеюсь, что могу Не разминуться с очередным С без вести пропавшим. *** Я не спал десять тысяч ночей Мой желудок набит до отказа снежками Окурками, пирожками, картофельной шелухой Мне под веки насыпали сахар Мне в виски понатыкали гвозди И сердце моё словно тусклая пыльная лампочка в коммунальном промозглом сортире И губы мои словно опухоль И глаза словно на фотографии И весь я комок пластилина брошенный в чей-то глубокий костёр Плавно рассасываюсь Расплываюсь В жадном настойчивом пламени А надо мною лишь звёздное стылое небо И чьи-то сосредоточенные Внимательные Лица.
