Размышления у книжной полки

Все, что я делаю в последние годы (без бумажной писанины, сразу на компьютере, так что никаких черновиков и вариантов не остается), — рецензии, эссе, очерки и пр.,- не что иное, как вторичная литература, то есть второсортная! Именно так обозначил подобные сочинения Александр Солженицын. «Есть такая немалая, вторичная литература: литература о литературе, литература вокруг литературы; литература, рожденная литературой…Сам я, по профессии, такую почитать люблю, но ставлю значительно ниже литературы первичной…»

Ну, куда мне спорить с классиком! Так что мои заметки о творчестве Сергея Довлатова принадлежат к той самой вторичной литературе, которая, разумеется, не идет ни в какое сравнение с «Чемоданом», «Нашими», «Заповедником» и другими произведениями писателя, которому в нынешнем году исполнилось бы 85…

Одним из самых читаемых у нас авторов в 90-е годы стал (и остается по сей день!) Сергей Довлатов, бывший питерский литератор-неудачник, эмигрант, состоявшийся как писатель в Соединенных Штатах. Хлынули мощным потоком многочисленные издания его замечательной прозы, появились в несметном количестве статьи, рецензии и книги о блистательном прозаике, снимались фильмы и пр. Словом, пришла не просто известность, а поистине всенародная слава и любовь…

Мне остается только скомпилировать из того, что написано о Довлатове мемуаристами, литературоведами и пр., некий текст, снабдив его  своими краткими комментариями.

…Исследователи справедливо утверждали, что герои Сергея Довлатова, какое бы имя ни носили — Алиханов, Далматов, Довлатов — отнюдь не тождественны автору, хотя вроде бы автобиографичны. Они как-то мягче, снисходительнее, понятнее даже, что ли, нежели их создатель.

«Соотношение книг и биографии автора всегда занимает и будет занимать читающую публику, — писал Петр Вайль в эссе «Писатель для читателей». — Классическое литературоведение учило высокомерно отворачиваться от личности: существует текст, в нем и следует разбираться. Но интерес к авторской жизни неистребим. В основе его — поиск формулы успеха».

О жизни Сергея Довлатова (в его движении из Ленинграда в Таллинн, а затем в Нью-Йорк) мы знаем, кажется, все — из его рассказов. Но несомненно одно: взяв за основу подлинный эпизод, какой-то реальный случай, писатель так препарирует фактическую основу, уснащает ее такими подробностями, что уходит от действительности весьма далеко. Он, «…как журналист, сохранял (или узнаваемо видоизменял) подлинные имена и писал по канве фактических ситуаций. Искусство — в том зазоре, который остается между реальностью и словесностью. Это почти правда, но лучше правды…», — замечает цитированный выше Петр Вайль. В творчестве Довлатова источником сюжетов зачастую становились анекдоты, комические истории, приключавшиеся с автором или его знакомыми и коллегами.

«Очень важно понять, — вспоминал таллиннский приятель Довлатова Михаил Рогинский, — что Сережа почти никогда ничего не описывал так, как это было на самом деле. Того, что он написал, не было и не могло быть, потому что была жизнь, а получилась литература».

Литературовед Игорь Сухих в книге «Сергей Довлатов: время, место, судьба» обстоятельно исследует эту тему, посвятив ей главу «Жанр: между анекдотом и драмой».

«Довлатов-литератор начинается с анекдота. Жанра всем хорошо известного, многими любимого, но с плохой литературной репутацией: это что-то анонимное, легковесное, подножный корм для застольного разговора (Лескова в свое время обзывали писателем-анекдотистом)… Анекдот вырастает из быта, но всегда живет на границе дозволенного, тяготея к абсурду…»

Довлатов-писатель не брезговал и сплетней, о чем откровенно поведал в Предисловии к книге «Не только Бродский. Русская культура в портретах и анекдотах», подготовленной в соавторстве с Марианной Волковой.

Услышав замысел будущей книги, друзья поинтересовались: «Значит, там будут слухи? И сплетни? — В том числе и сплетни… А что? Ведь сплетни характеризуют героев так же полно, как нотариально заверенные документы. Припомните сплетни о Достоевском. Разве они применимы к Толстому? И наоборот…»

Ну что же, в самом деле в ход у Довлатова шел самый разный материал, и тут вспоминается ахматовское «Когда б вы знали, из какого сора…»

Может быть, именно эта особенность художественного метода Сергея Довлатова дала основание некоторым мемуаристам и рецензентам вроде заокеанского Бориса Парамонова причислить его прозу к явлениям масскультуры. А некий Бондаренко* уничижительно написал в «Нашем современнике» о «плебейской прозе Сергея Довлатова».

Знавшие писателя в Ленинграде и дружившие с ним в Нью-Йорке Елена Клепикова и Владимир Соловьев аргументируют свое несогласие следующим образом: обвинения в принадлежности к масскультуре соответствуют действительности и Довлатова не умаляют. Шекспир и Диккенс — тоже явления масскультуры, каждый своего времени.   

В таком же духе высказывался и Петр Вайль.

«Непревзойденный устный рассказчик, Довлатов сумел сохранить непосредственность интонации и на бумаге. Его проза действенна и растворима без осадка, как баночный кофе. Он доступен, как масскульт, каковым и является, каким были театр Шекспира, музыка Моцарта, романы Дюма, рассказы О.Генри. Все дело в уровне. Пусть довлатовская история о постановке в уголовном лагере спектакля о Ленине — анекдот, но лучший в нашей современной словесности анекдот».

Так что же неотразимо привлекает читателя в довлатовских рассказах? Полагаю, тому есть вполне внятные объяснения. Довлатов не морализаторствует, не судит своих персонажей — пьяниц, деклассированных неудачников, маргиналов и прочих сомнительных личностей, — не предлагает объяснений их странным, а то и предосудительным поступкам. В его пестрой галерее находится место всем,таким легко узнаваемым.

«Сергей Довлатов от первого грустно усмехающегося лица рассказал историю своей, а как теперь ясно и нашей с вами, пропащей жизни, — писал Андрей Арьев. — Его герой-рассказчик прежде всего — не ангел. Но по обезоруживающей причине: лишь падшим, смирившим гордыню внятен ныне «божественный глагол. Беспощадное зрение не отменяет в его прозе снисходительного отношения к человеческим слабостям…»

Конечно, покоряет обаяние довлатовского юмора, и этот юмор ненавязчив, без тени пошлости, стилистически изящен. Особо подчеркивают язык прозы Довлатова. Из воспоминаний известно, как фанатично относился писатель к лексическому и фонетическому строю речи. Доходило до того, что в одном предложении он избегал слов, начинающихся с одной буквы!

Издатель и писатель Игорь Ефимов замечал:

«Жажда неповторимости доходила в нем до курьезов. Например, он придумал себе такие «литературные вериги»: чтобы ни в одной фразе не было у него двух слов, начинающихся на одну и ту же букву. Он уверял меня, что подобный искусственный прием помогает ему искать незатертые слова».

Кто-то находит объяснение в том, что мать и жена Сергея были корректорами, и правильность и точность устного и письменного выражения были для него незыблемым законом. «Люди могли вести себя как угодно, лишь одного нельзя было делать безнаказанно в его присутствии: говорить помпезные банальности. То есть нельзя было фальшивить на языковом уровне». — Еще одна цитата из статьи Андрея Арьева «История рассказчика».

«Сам обладая безукоризненной точностью меры и вкуса, — вспоминал Петр Вайль, — Довлатов всякие нарушения меры и вкуса не просто не терпел, но и люто преследовал…Довлатов был арбитр вкуса, и вот уж сколько лет я горько сожалею, что его нет поблизости, — помимо всего прочего и потому, что он создавал жестокую словесную дисциплину, не давал распускаться ни на письме, ни в речах».

На Довлатова-прозаика всерьез обижались некоторые из тех, кого он изобразил в своих рассказах, особенно если сохранил подлинную фамилию. Так Дмитрий Кленский, с кем писатель работал в газете «Советская Эстония», заявлял: «Обо мне в  «Компромиссе» нет ни слова правды…Многие мне возражают: «Что ты! Это такая честь — попасть в прозу Довлатова!» Я лично не радуюсь такой чести».

Владимир Герасимов, которого Довлатов изобразил в «Заповеднике»  под видом Володи Митрофанова, писал: «Я прочел «Заповедник» и нашел, что Довлатов нарисовал довольно злую карикатуру на меня, но это такая уж у него есть человеческая и писательская черта — рисовать карикатуры».

«Очень многие люди в Таллинне остались на него обиженными за то, что он поместил их в свое повествование, приписав им то, чего не было на самом деле, — вспоминал Михаил Рогинский. — Я думаю, Сережа им ничего не приписывал: он просто вспомнил знакомые фамилии и вставил их в книгу».

А писатель Марк Поповский в сердцах назвал Довлатова родоначальником пасквилянтского жанра. Надо полагать, не в связи с тем, что газета «Новый американец», которую редактировал Сергей Довлатов, допустила опечатку: «Мрак Поповский»…

В этом нет ничего нового: история литературы знает подобные примеры. Левитан рассорился с Чеховым после «Попрыгуньи». Тургенев не мог простить Достоевскому карикатуры на него в «Бесах». Некий аристократ обиделся на Пруста, изобразившего его в одном из своих романов, ну и так далее…

Так или иначе, Довлатов нашел своего читателя, причем читателя самого массового. «Трудно сейчас назвать более любимое, более популярное имя в современной русской прозе, — писал Евгений Рейн. — В нашей литературе со всеми ее эверестами есть отныне особое довлатовское место, теперь уже навсегда отвоеванное, добытое поистине высокой, предельной ценой».

После долгих лет безнадежных попыток опубликоваться на родине, унизительных хождений по редакциям, вежливых отказов и возвратов рукописей пришла не просто известность, пришел невероятный, немыслимый успех. Рассказы Довлатова публикует самый престижный литературный журнал «Нью-Йоркер», в отечестве о нем говорят со все возрастающим интересом. К сожалению, это случилось поздно — и далеко, за океаном, в Америке.

«Читать его легко, — писал Иосиф Бродский. — Он как бы не требует к себе внимания, не настаивает на своих умозаключениях или наблюдениях над человеческой природой, не навязывает себя читателю. Я проглатывал его книги в среднем за три-четыре часа непрерывного чтения: потому что именно от этой ненавязчивости его тона трудно было оторваться. Неизменная реакция на его рассказы и повести — признательность за отсутствие претензии, за трезвость взгляда на вещи, за эту негромкую музыку здравого смысла, звучащую в любом его абзаце».

Но это было написано после смерти Довлатова, страшной и нелепой смерти в августе 1990 года. А как складывались отношения великого поэта и первоклассного прозаика, двух классиков русского зарубежья? В книжке Владимира Соловьева и Елены Клепиковой «Довлатов вверх ногами» («Коллекция — Совершенно секретно», 2001, Москва), читанной не раз прежде,  обнаружил нечто поразительное. Соавторы не могут скрыть, да и не пытаются сделать это, неприязни к Бродскому, декларируя при этом задачу — очистить образ Бродского от патины, как и образ Довлатова — от наслоения мифов…

Жизнь диаспоры нам, пребывавшим совсем в ином мире, со всеми конфликтами, дружбами и враждами, трудно понять и оценить более-менее адекватно; остается опираться на разноречивые мемуарные и иные свидетельства. Клепикова и Соловьев общались с Бродским и Довлатовым в Ленинграде и Нью-Йорке, с одним более тесно и тепло, с другим — дальше и холоднее; в силу понятных обстоятельств отношения претерпевали изменения.

Что в результате сообщили нам соавторы?

«В их отношениях не было равенства… Довлатов никогда не воспринимал Бродского ровней. Да тот бы и не позволил. В «Портрете художника на пороге смерти» я пишу об этом подробно и ищу причины тиранства Бродского над Довлатовым. (…) Бродский внушает Довлатову свою иерархию литературы, где поэзия на первом месте, а поэт в роли демиурга. Довлатов никогда так не думал, Бродского не любил ни как человека, ни как поэта, а оторопь испытывал не к поэту, а к литературному боссу, в руках которого бразды правления».

Упоминают соавторы и книжку воспоминаний Аси Пекуровской, первой жены Сергея Довлатова, весьма претенциозных, написанных манерно и столь же манерно озаглавленных: «Когда случилось петь С.Д. и мне». И оценивают их соответственно: «…в целом ее книга — реванш у мертвеца». Понятно, почему реванш: в «Филиале» Довлатов изобразил Пекуровскую вполне узнаваемо, и не сказать, что с любовью…

«Американский круг общения Сережи — это в основном эмигранты, — вспоминала Людмила Штерн, дружившая с Бродским и Довлатовым. — Бродский же, напротив, русских эмигрантов не жаловал. В этом смысле он для Сережи делал исключение и всегда его выделял. Своими первыми публикациями Довлатов обязан именно Бродскому, он всячески старался продвигать Сережины рассказы. Бродский часто бывал у Довлатовых, а они заходили к нему или шли вместе гулять».

Еще свидетельство Льва Лосева.

«Я не могу сказать, что знаю историю отношений Бродского и Довлатова в деталях. Бродский к Довлатову относился очень хорошо и доброжелательно — это несомненно. Довлатов был Бродскому симпатичен. Сережа переставал быть симпатичен, когда он обижал. Бродского же он никогда не обижал, а относился к нему с трепетным почтением…Я даже не думаю, что Бродскому очень нравились рассказы Довлатова. Больше ему импонировал сам Довлатов — как человек, как личность. Бродский Довлатова по-человечески любил, его литературу одобрял, но над его журналистской деятельностью посмеивался».

Разговор на эту тему волей-неволей становится сродни обсуждению давних сплетен. Не все ли нам равно, как относился Бродский к Довлатову и наоборот? Бродский остается Бродским, Довлатов — Довлатовым, каждый занял свое единственное место в пантеоне русской словесности…

Как писатель Довлатов состоялся в Америке, хотя на заре гласности интерес к нашему соотечественнику стали проявлять газеты и журналы; публикации следовали одна за другой в разных СМИ, издательства как государственные, так и частные готовы были выпускать его книги. Но наступала страшнейшая из амортизаций.

«Я помню Cережу угрюмым, мрачным, сосредоточенным на своем горе, которому не давал не то, чтобы излиться, но даже выглянуть наружу. Особенно тяжко ему приходилось в тот год перед последним в его жизни 24 августа.- вспоминала Елена Клепикова. — Его уже не радовали ни здешние, ни тамошние публикации, ни его невероятное регулярное авторство в «Нью-Йоркере», ни переводные издания его книг. Он говорил: «Слишком поздно». Все, о чем он мечтал, чего так душедробительно добивался, — к нему пришло. Но слишком поздно».

Ленинградский приятель Довлатова поэт Владимир Уфлянд писал:

«Кладбище, на котором похоронен Сережа, можно увидеть из окна дома, в котором он жил. Его могила — самая прекрасная из всех, какие мне когда-либо приходилось видеть. На надгробной плите выгравирован его автопортрет — черная линия с усиками. Это фантастический рисунок его работы. Я уверен в том, что если бы Довлатов не стал прозаиком, он был бы поэтом или замечательным художником. Довлатов несомненно был человек невероятного обаяния, и талант его был так же широк и разнообразен, как и его натура».

И еще одна оценка эссеиста Петра Вайля, который трудился с Довлатовым в «Новом американце» и дружил с ним.

«Удивительное дело: один из самых любимых и популярных в России прозаиков, который шаг  за шагом с редкой откровенностью описал свою жизнь сам, о ком вышли книги исследований и мемуаров, по сути — загадка. Неясно, насколько совпадает авторский персонаж Сергей Довлатов с реальным автором Сергеем Довлатовым. В какую клеточку литературного процесса он должен быть занесен, на какую полку ставить его книги?»

Я бы ответил так. Довлатова безоговорочно можно назвать одним из выдающихся русских прозаиков конца ХХ века. А его книги я бы поставил, будь она у меня, на золотую полку, — среди любимых и лучших поэтов и прозаиков, чьи произведения не устаю перечитывать…

Юрий КРОХИН

---

*Бондаренко, Владимир — вполне известный в своё время (90-е и 00-е) публицист узко-патриотической направленности. Автор и редактор книжной серии «Пламенные реакционеры». Главный редактор «Дня литературы» в околопрохановский период бытия этой газеты. Имя газеты сохранило как бы в виде своей половинки первое название газеты Проханова «День», ещё до Чёрного Октября 1993-го показавшей, чего хотят правые антисоветчики, стосковавшиеся по сильной руке и монархии: имел там, например, место антисемитский стишок с плакатиком «Гадкую скотину — русской хворостиной! Чтобы эта гадина больше нам не гадила«. Хворостина вычертила на голой заднице подвергнутого порке звезду Давида при этом, порющий — баркашёвец, напоминающий гитлерюгендовца. (Эдак вспомнишь кое-что оттуда года 1992-го и поймёшь, что поводов прикрыть этот рассадник шовинизма — было ко второй половине 1993-го предостаточно, даже по советским конституционным и уголовным нормам, тогда действовавшим.)

В этой связи, конечно, забавно звучит в адрес Довлатова из уст Бондаренко слово «плебейская» — а Бондаренко сам причисляет себя к патрициям? К дворянам? Как литературный критик и заместитель Проханова в «Завтра», он пытался уловить годные для вроде бы враждебной им буржуазии тенденции, в своё время канонизировал Захара Прилепина в передовицах своей газеты. Эти государственники вообще немало поусердствовали для того чтобы ксенофобская и шовинистическая маргинальность пригодились правящему классу в упаковке их газет… Что касается уровня эрудиции Владимира Бондаренко как литкритика, публициста — даже он уступает уровню Довлатова, чей талант (который мы берём отдельно от политической позиции, антисоветизм его не был агрессивным, был скорее фоновым) заключался в умении просто и доходчиво рассказывать о сложных и зачастую узко-келейных перипетиях писательских и диссидентских жизней, а заодно демонстрировать и литпроцесс, далёкий от СП СССР.

Час истины настал для заседавшего едва ли не во всех президиумах большого зала ЦДЛ Владимира Бондаренко в 2018-м, как раз к марту. Когда появились кремлёвские бюджетики на «дурилку картонную», которой поманили зюгановский и патриотический электорат на президентские выборы — на мармышку «хорошего» буржуина Грудинина. Кому в Администрации президента пришла в голову такая мысль и кандидатура — теперь не выяснить, но ему стоило бы дать «Серебряную калошу» или нечто в этом роде. Силами всех этажей актива КПРФ, «Левого фронта» и вот таких «могучих» мыслителей, как Бондаренко, Грудинина стали надувать, словно воздушный шарик — и этим выставлять «лево-патриотический» электорат полнейшими идиотами, лопать их пропагандистские «истины» словно мыльные шарики их же собственными ноготками.

Против буржуев, за национализацию крупных средств производства? А кто такой ваш Грудинин? «Крепкий хозяйственник», а не эксплуататор и долларовый миллионер? Директор совхоза? Который, однако, давно не совхоз им. Ленина, а акционерное общество (причём не все доли принадлежали там Грудинину, ещё и с женой поделился), взявшее в кавычки советское название… Анекдот — причём политический. Ох, Довлатов бы тут развернулся! Только вот реалии иные.

Владимир Бондаренко увидел в Павле Грудинине слияние всех давно искомых лево-патриотами добродетелей, потому свои гонорары отрабатывал не без вдохновения. Вот это-то и было подлинным плебейством, кстати. Принёс он свою писанину и к нам в «ЛР». Коммунистический, классово-гневный ответ на его восторги писал ваш покорный, что, впрочем, не отдалило его самого от увольнения летом того же 2018-го. Однако нездоровый «лево-патриотический» ажиотаж вокруг Грудинина, помимо смешных алчных мордашек всех этих продажных за мелкий прайс патриотов, показал ещё и пределы поисков путей прихода к власти зюгановскими методами — всю ту советскую ещё, интриганско-партократскую выучку, которая в новых условиях вылилась в форменную комедию. И этой комедией действительно удалось придать безальтернативным до появления Грудинина выборам-перевыборам Путина некую интригу.

Во-первых, только что отбывший свой срок в колонии Сергей Удальцов** вместе с другим фигурантом «дела Левого Фронта» (ныне — ультрамилитаристом, ксенофобом и заСВОшником) Леонидом Развозжаевым — бросили все свои «насиженные» авторитеты и нимбы оппозиционеров не кабинетных, а подлинных, в болотце «грудининга». Во-вторых, наконец-то зюгановские «коммунисты» сыграли по буржуазным правилам, не обличая классово приватизаторов (в лице Грудинина) в ходе предвыборной кампании, а доказывая, что бывают всё же буржуи хорошие, годные для КПРФ и ЛФ… Это было форменное политическое самоубийство тех, кого запомнил социалистически настроенный, многомиллионный электорат по выступлениям 2011-12 годов как бескомпромиссных вождей рассерженных выборами горожан. И вот, собственно, президентскими выборами же их авторитет и аннулировался. Наташа Воронина, кажется, тогда это всё скреативила — сейчас она затерялась в Госдуре при Володине…

Был момент, когда кампания Грудинина вышла из-под контроля АП, марионетка сорвалась с ниточек (уставшие от Путина готовы были и впрямь проголосовать «просто за новое лицо старого капитализма»)- тогда умеющие класть в несколько корзин свои бюджеты сотрудники «Апэшечки» и задействовали Дашу Митину, Саида Гафурова, Анатолия Баранова (первая и последний — ещё и в одной партии состояли, в ОКП, подходили антуражем), причём на откровенно кремлёвском ресурсе Правда.ру, в видеоформате. Поскольку моя антигрудининская позиция была искренней, и ни копейки, в отличие от упомянутой троицы, я не получал за её «озвучивание», выступил там и я, взывая к классовой рефлексивности и здравому смыслу красного электората, считая выборы в принципе фарсом (позиция эта не менялась с 1996-го, когда я в первый и последний раз проголосовал за Зюганова, ещё веря в электоральный механизм смены власти).

Бондаренко, кстати, и выбил под литературный вечер в поддержу Грудинина Малый зал ЦДЛ, по пути в который скончался лидер «Трудовой России» Виктор Анпилов, не дошагавший до этого коллективного позора примерно километра от «Баррикадной». А вот Бондаренко дошагал. С тех пор его никто и не вспоминает, даже Проханов. Полуслуги силовигархии не нужны. Если плебей — поклоняться умей, в сторону не кланяйся.

Д.Ч.

** в реестре лиц, причастных к экстремистской деятельности или терроризму, формируемом Федеральной службой по финансовому мониторингу РФ.