Автор: Память о философах нужна не для юбилеев. Она нужна для того, чтобы в эпоху шума и страха не забывать думать. Сегодня исполняется 55 лет со дня смерти Дьёрдя Лукача — одного из тех мыслителей, к которым я возвращаюсь всю жизнь.
Когда-то, студенткой философского факультета, я читала его трудно, медленно, и не всегда понимала. Его книги требовали не согласия, а работы мысли.
Тогда мне казалось, что философия — это прежде всего мир текстов, категорий и бесконечных споров о правильных интерпретациях рефлексии на окружающий космос. Но годы политической борьбы, общественной активности и наблюдения за тем, как людоедски устроен современный мир, заставили меня иначе взглянуть на Лукача. Сегодня я вижу в нём не только философа, но и человека, который всю жизнь пытался противостоять превращению человека в вещь.
Лукач писал об овеществлении — о том, как капитализм превращает человеческие отношения в отношения между товарами, цифрами и функциями. Полвека спустя эта мысль звучит даже острее, чем в его эпоху. Мы живём в мире, где стоимость нередко оказывается важнее достоинства, где рейтинги подменяют репутацию, а эффективность — человечность.
Но особенно важным мне кажется другое. Лукач принадлежал к поколению людей, которое пережило мировые войны, революции, контрреволюции, фашизм и надежды на освобождение человечества. Он понимал историю не как череду случайностей, а как пространство человеческой ответственности. История для него была не судьбой, а практикой.
Наверное, именно поэтому сегодня, когда мир снова погружается в логику вооружённых конфликтов, милитаризма и дегуманизации, мне хочется вспомнить Лукача не как догматика и не как классика на книжной полке, а как мыслителя человеческой целостности.
Быть марксистом в XXI веке для меня означает не поклоняться прошлому и не искать оправдания насилию. Напротив, это значит сохранять верность той идее, что человек не должен быть средством ни для прибыли, ни для государства, ни для войны. Что освобождение невозможно через расчеловечивание. Что подлинная историческая перспектива начинается там, где заканчивается культ силы.
Лукач ошибался во многом. Как ошибаются все люди, которые пытаются участвовать в истории, а не наблюдать её со стороны. Но его главный вопрос остаётся живым: способен ли человек увидеть за хаосом событий целое и взять на себя ответственность за будущее?
Спустя 55 лет после его смерти этот вопрос звучит не менее тревожно и не менее актуально.
Алёна АГЕЕВА
От редакции: Мало кто даже из знатоков основополагающих работ Лукача знал до недавнего времени, что он именно с практики, как все видные революционеры-теоретики, начинал. Причём в недолгий период Советской власти в Венгрии при Беле Куне (что проживал, кстати, и в Томске, как Бакунин ранее) он, будучи ещё не философом, а комиссаром, командовал вооружёнными людьми — примерно батальоном. В этом он не только не отличался от Ленина, в Первой русской революции вместе с Троцким наделавшим немало чисто военно-командных и пропагандистских в рядах солдат ошибок (которые сам же потом детально разобрал для «Государства и революции»), но и от Энгельса не отличается, который командовал имеющими артиллерию баррикадниками, и опыт в военном деле имел существенный.
Тем не менее, за пределами отведённых им Историей пространств революционных ситуаций, все они становились теоретиками, поневоле… Вернее, как раз по той же воле, которая приводила их в ранге рядовых на баррикады. Умение анализировать собственный опыт для дальнейших революционных усилий, возможно, уже других поколений, умение абстрагироваться от собственной роли в Истории (продуктивное отчуждение) — важное качество! И работы Лукача весьма пригодились в начале нашего нынешнего века, кстати. Когда из несущественной неформальности на книжном рынке, из субкультурных поначалу пространств Фаланстера, марксизм выходил на новые рубежи.
В период почти вымершей революционной мысли и дремучей реакции (после «Голосуй или проиграешь» 96-го, когда количество не просто антисоветской, но антикоммунистической пропаганды было таким угрожающим, что не могло не переходить в качество мыслительного порядка — определяло аполитичность новых поколений), в конце 90-х, когда слово «революция» не боялись произносить разве что немногие анархо-краеведы, кучковавшиеся в квартире-коммуне Олега Киреева (оттуда же родом два фильма — «Пыль» и «Шапито-шоу»), и их старшие товарищи-писатели акционистского поколения вроде Дмитрия Пименова. Вот тогда Лукач ещё как пригодился!
Правда, для кого-то работы его служили просто как переключатель с условного «сталинизма» на не менее условный «троцкизм» (первый вокалист моей второй рок-группы Иван Баранов так вот его книгу странно использовал, лишь как идентификатор). Но не это было важным уже в тот момент: революционный дискурс потихоньку выходил в философские гегемоны. Силами немногих действовавших тогда в публичном поле марксистов (среди которых нельзя не упомянуть нынешнего политзаключённого Бориса Кагарлицкого*) книгоиздание в этом направлении буквально расцветало все нулевые — по законам критикуемого ими капитализма отвоёвывая аудиторию, прилавки и, наконец, ментальное пространство, то есть Будущее. Так что — Long live Lukach!
Плоды той самой товарности/вещизма мы пожинаем нынче какими-то рекордными урожаями. Товарность, взявшая реванш через так и не побеждённую советской экономикой схему Т-Д-Т, нынче просочилась аж в самовосприятие. То есть самооценка, взгляд на себя — казалось бы самое интимное, живое, что только может быть, мертвечине товарной экономики не подвластное, — продиктованы предельно внешними обстоятельствами, практиками, ментальным давлением «новой нормальности». Причём не только рекрутирующие ценники на человеческие жизни нас окружают!.. Люди-товары (не в буквальном плане продающиеся, но, скажем так, котирующиеся) ходят вокруг нас по улицам с надменными лицами. «Умение позиционировать себя» — вот чем они озабочены. Не в прямом смысле, но «подороже себя продать» — практически цель жизни среднего обывателя… Вот от такой напасти — всем Лукача рекомендуем, присоединяюсь.
Д.Ч.
