Автор: Задача сложная у меня. Не оскорбляя чувств верующих, написать всё как есть, как понимаю, как чувствую и догадываюсь — доказать, что именно восхищает в стихах Женщины, которые… полны религиозной символики, «линков» и всякой прочей атрибутики соответствующей (вплоть до исповедальной епитрахили). Которой никоим образом, конечно, не отъять от этих строк — всё это, церковное, часть сложнейшего прядильного механизма поэтессы, где вплетённую нить какой-нибудь седмицы или богородицы от луча заходящего солнца не отлепить.
Да, писать имена священныя я буду всё-таки с малых букв, ибо атеист и никогда не скрывал сего. Более того, на этом часто строю критику, завожу полемику (недавно со знакомым уж четверть века рок-коммунаром о его «теле, нестыкуемом с душой» спорили). От научного атеизма родимого и радикальный реализм происходит — тут всё логично, и без онтологически искреннего и последовательного неверия в «вышнее» не появилось бы столь бескомпромиссной теоретической платформы у святотатствующего, толкучего тождества «подробности — бог».
Книгу предваряет слово священника, что тоже отметает сомнения, настраивает. Что будет всё «от сердца — к богу» (как в 2004-м сказал один безволосый юноша в газете «Дуэль», сделав характерный жест)… Что ж, тут важно уловить, не нарушить ход строки и мысли… Но я не случайно написал прежде звания поэтессы женщину с большой.
Стихи её, разнообразные, разновременные, всё же с различной интенсивностью «прошитые» православными нитями — как-то элементарно, естественно женственны в самой основе, и это не может равно не очаровывать ни юного, ни опытного чтеца. В этом первоначальная органика, вдумчивость, легко и доверчиво, но не просто-пёстро схватывающий природу наблюдаемых вещей жест, широкий, как взмах крыла или объятия… Умение не отстранять, а приближать и малое и большое, не отвлекаясь от природы к умственному, но только следуя ей — вот что чарует!
Её легчайший и в то же время сложносочинённый слог строфы, со строкою то серебряной, то золотой, что приходится рассматривать, взвешивать по корням слов — это слог диалога с природой. Разговора с флорой/фауной той её разумной части, что имеет женскую отзывчивость на каждый миг: на утро, вечер, на август, февраль… Самый миг восприятия, искусно запечатлённый Еленой в каждодневной новизне — миг священный со-бытия, о чём она и пишет неустанно (и где «первородная вера» её, предполагаю, потому что такой прекрасный мир не может не оказаться кем-то высшим придуманным, для всё той же Женщины, как я бы выразился) и что, собственно, и составляет её стиль, его красоту несомненную. Узнаваемую с первой строки.
В нём заметно сразу и будетлянство, конечно. Оно первым делом дало сигнал «свой» мне лично. Но если б только это! Вот не было же имажинисток как таковых (если не считать талантливую и изломчивую попутчицу Хабиас — умевшую первостепенно тоже быть Женщиной, не только для «Христоса» Ивана Грузинова), а тут я бы всерьёз заподозрил…
Вспомнилась «Радуница», конечно — книга, купленная по случаю, репринтная. В году девяносто-неуверенном каком-то. Книга бежевая, которую читал внимательно, но не всегда радуясь — пытаясь понять, скорее, как из того богомольного, благообразного, как пономарь скучноватого в «припевных» повторах, дореволюционного Есенина получался другой, размашистый, шумливо узнанный Москвой да так в неё с размаху и впечатавшийся…
А у Елены этого и быть не может. И это прекрасно! У неё — и бережность к вниманию читателя, и к слову бережность такая, что позавидует иная рукодельница. У неё и городское-то, редкое — всё равно сельское, воронежское, без глыб и шума. Город как уловитель сезона…
Впервые я прочитал её имя через запятую — о, эти безликие отчёты СПР! Приехали, пересчитались, запечатлелись… Ей-богу — я-то, сторонник коллективных форм всего и вся, в таких ситуациях — не рад и не сват. Сам же причём ставил эти новости, но как я с тех пор не люблю коллективные постановочные фотографии!.. Вообще как жанр. Не рассмотришь там, порой, и не узнаешь того, кого понять умеешь, и хочешь, и можешь — а это, как учил ещё в Париже своих собутыльников Генри Миллер, есть величайший дар человека человеку — понимание (правда, он о Достоевском далее вещал). Проверил внутренним поисковиком — да, году в 22-м, как-то общим порядком, прошла она и не прозвучала.
И ведь, попадись в сугубо поповском-то контексте, так и могла бы остаться «одной из». А в том её секрет, что она — не одна из, принципиально. Её выхватить нужно и продемонстрировать, что она существует! Не в бозе-обозе, а в нашем, несовершенном и тем нам бесценном мире — и завораживает то, как свет зари ей в радужке приветлив, а она совершенствует словом эпмирию свою, счёт свой ведёт и прядёт…
Может, что-то сопоколенческое, ровесническое тут, не только «цеховое», но умение видеть сразу подтекст — это, увы или ах, приходящее только через собственное творчество «обременение». Её многозначные конструкции — завораживают, влекут перечитывать, и в целом вводят в то состояние, которое очень точно когда-то выразил поэт и литкритик, ныне объявленный иноагентом, в СССР бывший ещё не располневшим «диссидентом духа»… Который вёл на ТВ передачу «Хорошо бы».
Ну, поняли?.. «Всё это было, значит, были мы» (про бакинский рынок, киндзу и прочие ароматы). Он, со свойственным ему потнощёким гедонизмом (о прозе Прилепина шла речь) вульгарным — так сказал: «когда читаешь о чём-то, хочется сразу этим заняться». Тупо, но верно. Только проблема в том, что «заняться восприятием» — не самая простая задача. И индивидуальность восприятия — вот она и строка.
Колесникова так подводит к закату или дождю, к весне или грозе, что не перескажешь. Сами названия стихов — как словарик явлений, дневник полвековых движений, список наблюдений. Это — житие её по-Женски щедрое, искусство её животрепещущего слова, спокойного или беспокойного, но всегда не допускающего соседних «шумов», какой-то необязательности… Вот в чём угадывается верующая, и в чём нет возражений атеиста: если говорить, то только самое необходимое, важное. Мало места, рифмы нет — придумай новое слово из двух или трёх.
Ибо если «в начале было…» у некоего наивысшего существа, то у нас-то только оно есть посредник в передаче таких необъятных богатств, что одни порой и оправдывают пребывание вида на Земле, на мой гуманистический взгляд оголтелый. Оправдывают на фоне столь пессимизирующем, что…
Не уверен, что о том писано, но нашёл я — и какое! — даже о войне. О ком сказать «дежурные стихи» — было бы святотатством, это о Колесниковой. Бесчувственных, внеличностных — не производит, не умеет. Кстати, в фамилии её после прочтения книги я больше слышу «лесника»…
(…)
Вы ж тополя, соколики мои,
Уйдёт беда и лето красным будет,
И новых вёсен золотые дни,
И свадьбы — до небес, но люди, люди…
Отмолвил гром, последний смолк раскат,
Иссякнул дождь, уставший от злословья,
И кажется, что мученичьей кровью
Нерукотворный выписан закат…
«Тополя», стр. 17
Кстати, она смело с темой святости обращается, и в этом — сила, в этом тоже стиль. Вот, например, начало такое как вам:
Сегодня вечер умирал,
как умирают лишь святые,
И утаённое вчера
Сказав словами золотыми.
стр. 11
Нет «страха божия» и слава тебе, господи. Ну, как же можно уподобить Святых, причём в столь драматический момент — всего лишь вечеру… А себя — богородице? (стр. 200, «Колыбельная Христу»)
Думаю, Есенин бы одобрил!.. Где та самая, поэтам лишь ведомая, несокрушимая магнетическая сила уподобления (сходства, что-то важное объясняющего — не для красного словца, сущностно) срабатывает — там не может быть табу. «Тело стихово» — тоже ведь звучит вполне с ясной отсылкой к просвирке… (могу в эдаких словах путать буквы, предпочитаю целование живая плоти, не символическая)
А вот лишь одно (но какое! для краткости — фрагмент), раскрывающее то самое Женское:
(…)
Какая нерасплёсканная тишь! —
Где дух магнолий девственно-елеен,
Волнуясь сердцем, бархатной аллеей
С неудержимой лёгкостью летишь.
На берег дымку скинув кружевно,
Нетронуто-невинное, нагое,
Касаясь ног заждавшейся волной,
Проснётся море…
«К морю», стр. 90
Картинка верхотурная Юрия Ракши (Купание, 1975) не случайна, да. Такой «косвенной» изобразительности поучиться бы живописцам. Это я всё к тому, что стиль Елены, если она и ведёт диалог с Небесами — он двусторонний, не сковывающий, допускающий метафоричность секулярного порядка, в нём не почуешь нафталина абстракции средь тех же магнолий. Он — органичен, и в этом её (реализма) безусловная сила, пред которой и клобук кивнёт, и склонится мой когда-то карий, а нынче сероватый, и потому всё более полевой «стог».
Духовную поэзию ненавижу, извините за откровенность. У нас тут на даче навалом её, в софринской лавке при «свечном» заводике богоугодного олигарха первого созыва Пархаева (благодарственное майское письмо имеет аж от Ельцина 1991-го, когда тот ВС РСФСР возглавлял), сами же православные не интересуются — скоро даром раздавать начнут, на неё ценники — не то что ценники на епитрахили и прочее «священство» (ох, как мне это всё с детства, со сборов алюминиевых крестиков средь здешнего заводского брака, известно! планировал хардрок-куртку украсить в духе Тони Айоми, да так не сшил)…
Но поэзия Колесниковой, слава её богу, далека от «духовности» как таковой. Хотя, возможно, «тостуемая», сама Елена и не будет в восторге от такого вывода моего: как бы не прогневать кого-то или что-то… Но я всё же скажу, что ощущаю: самое её СЛОВО, ходом образования своего устремлённое, вырывающееся даже из «христианской традиции» прочь — к им уловимой действительности, к сиреням, весне, объятиям тонких фигур, оно, СЛОВО — наше. Если вообразить перетягивание меж низами (земными) и небесами — «нет, н-нАшеэ»! (голосом Папанова из «Берегись автомобиля»)
Вот так, устремляешь слово с земли в небеси, прихорашиваешь, а его — хвать мужская рука, да назад тянет. Потому что слишком красивое, чтоб отпускать в воображаемые выси… Рассмотреть-то хочется оком земным да ощупать всемерно, пока тёплое!
Вот не жалко, утягивайте «наверх» того же Пастернака стихи — где он как-то, опять же, с притаившейся инакомыслью описывает отчуждённо светофоры, москвичей, скорую альтруистическую помощь медицинской советской науки (завоевание виданном им революции) в поездке в больницу, но при этом «чувствую тепло Его ладоней» — говорит высокомерно. Мол, не вам, человечкам, откачивающим меня, чета — это тепло… Опять же, основан образ на простом, тактильном, сенсуальном, потому и «работает.»
Постояв недавно в Переделкино возле тахты в узкой комнате, на которой он покидал наш мир — всё равно не понимаю. А вот Рихтера, игравшего траурную музыку в соседней комнате, материалистически и диалектически — понимаю. Потому что живое! Для живых вещал печаль тот звук рояля, стягивающихся к месту скоропостижного события.
Но я вот и в стихах Елены куда больше нахожу того первопричинного тепла, которое в фильме «Алёшкина любовь» (1960) охарактеризовано, пусть и показательно вульгарновато, однако философски верно: «живого к живому тянет». (Мудрейшая «совковая» обывательщинка, скажу я вам. Тем ладоням — чета.)
«Приходя — приходи насовсем,
Лена.
Без тебя растворюсь без следа
в бездне,
Слышишь — сердца прибой шелестит
в песне.»
«Море», стр. 92
Негоже, подумал, завершать своим только словом стихийно-хаотичную рецензию на вышедшую этой весной в Саратове книгу стихов. Хочу важным послесловием дать место новинкам её, засидевшимся «в девках» на почте электронов…
Дмитрий ЧЁРНЫЙ
Песни Китеж-града *** Лето летится, темень зарится На платок реки кровяной, Я ль не ладушка, не красавица - Мне ли кланяться пред тобой. Жилкой лес горит малахитовой, Зелень глаз моих - ей под стать. В сердце тихое да ухитное Не ходи ко мне вечерять. В жерновцах его я тоску смелю, Горечь-хлеб тебе испеку, Станешь есть да пить - примешь боль мою, Что для милого берегу. Поклонюсь пойду земно зорьке я, Упрошу её, умолю - Всколыхнет, зажжёт светлоокая - Охладелую кровь мою. К белой лебеди на поклон пойду - Даст мне матушка два крыла. Над рекой ночной полечу, найду - Где княгинюшкой я жила. Покружусь над ним над его тоской Осеню его, обниму - Пусть себе живёт с молодой женой, В золотом своём терему. Лето летится, темень зарится На платок реки заревой, Я ль не ладушка, не красавица, Не ходи ко мне - к неживой... Разлучное Черноту реки ветерок ребрит, И блестит она, огранённая, И горит ещё берег западный - Там, где свет угас ненаглядный мой. Из души моей отдала в обмен Звёздки чистые, все, до камушка, Вон сияют как - только мне темно, Так темно, что ночь призавидует. Вон алмаз-река, блеском тешится, Гранью-выгранкой, а покоя нет, Всё волнуется, коловертится.. "Ох, услышь, прими мою просьбушку, Вороти ты мне солнце, бывшее в день разлучный наш - завчерашнее. Ещё раз взгляну я в лицо его, Ещё раз в лучах отогреюсь я. Отдала б тебе звёздки я свои - Только ночь взяла да припрятала, И ни сна взамен, ни покоюшка. Далеко мой друг, не вернуть его - Не отдаст война, не отступится... Разве сердце мне подарить своё - Скаменело всё, будто мёртвое. Ты услышь, прими мою просьбушку - Вороти на миг неворотное... Божье золото Расточило солнце майское Щедро золото цветочное - Каждая монетка - разная, Каждая - своим достоинством, Все - с печатью царской, кругленькой - Божье золото - не цацкаться! Не топтать ногами - свято есть, Не губить - в спасенье брошено! Взглядом - да в казну сердечную, Мыслью - да в ума каморочку. Пусть хранится - долго-надолго - Божье золото, цветочное. Не истлеет, не извянется. На суду на Светлом стану я - "Чем душа богата? - спросится - Чем откупишься - неблекнущим?" И достану - духом нищая - Из ума каморки - замкнутой, Из казны - из сердца скудного, Горсть блестящих одуванчиков, Россыпь лютиков, ромашек я, Ноготков - пригоршню полную, Горицвета. мать-и-мачехи - Все с печатью царской, кругленькой, Все по счёту - Божье золото... *** Шурша листами белыми, зима Извечное верстает светлокнижье, На убранной земле - в холодно-рыжий, На выцвелой отлогости холма. Вникаю сердцем в знаки и крюки* - Глазами не прочтёшь и не увидишь, И лес - запорошённый снегом Китеж - В свинцовом отражении реки. Разветрилось, повыбелил снежок Заката киноварные пометы, И вновь сошёл за чистую монету Луны посеребрённый ободок. Созвездий чуть означились крюки - И слышу сердцем - ухом не услышишь - Звонит запорошённый снегом Китеж В остылом сокровении реки. _____________________ *крюк - в древнерусском церковном пении нотный знак.
