Гаврик 20 лет спустя

Кинозрители стар­шего поколения, конечно же, помнят прекрасный добрый довоен­ный фильм «Белеет парус одинокий» («того самого» 1937 года, — прим. ред.). Фильм о двух одесских мальчишках, живших почти век назад и по воле автора повести В. Катаева ставших участниками революцион­ных волнений. Их звали Петя и Гаврик. Первый из интел­лигентной семьи, другой — уличный пария. Автор, на­верно, неспроста назвал второго мальчика именем, созвучным имени героя па­рижских баррикад — Гавроша. Юный одессит, как французский гамен, весел, находчив, готов пожертво­вать собой. Зритель полюбил его сразу. В довоенные годы Гаврик был очень популярен среди мальчишек. Тех самых, которым через несколько лет предстоит бросаться под фа­шистские танки.

Фильм «Белеет парус одинокий» долгие годы не сходил с экрана. Его и сей­час нет-нет да и покажут по телевидению. Одного из героев этого кино дуэта сыграл мальчик по имени Борис Рунге. Впос­ледствии он станет профес­сиональным актером. Он хо­рошо знаком зрителю сред­него поколения по телепе­редачам «Кабачок «13 стуль­ев». Там Рунге играл пана профессора, мужа пани Моники — О. Аросевой. Труд­но в солидном человеке уз­нать худенького гимназиста с ранцем за плечами, наби­тым боевыми патронами. Борис Рунге умер в середи­не 90-х годов ушедшего сто­летия.

Второго мальчика, коно­патого, с простецким ли­цом, оборвыша, сыграл Игорь Бут, такая была фа­милия у юного исполнителя роли Гаврика. После съемок фильма «Белеет парус оди­нокий» никто из них на ки­ноэкране не появлялся. При­шли иные герои. Рунге уда­лось удержаться в ведомстве Мельпомены. У Бута судьба сложилась иначе. Он не стал актером, хотя, наверное, имел тоже хорошие перспективы.

Примерно лет через 20 после выхода на экран это­го фильма, мне, поклонни­ку одесского Гавроша, слу­чайно удалось встретиться с ним. Но уже не на экране, а в жизненном эпизоде, кото­рый, как кадр в быстроте­кущей ленте жизни, мельк­нул и пропал, оставив, од­нако, в закоулках памяти веселенький следочек.

Владивосток, 1955 год

В то время, если сойти на трамвайной остановке «Гай­дамак», то можно было по склону спуститься до самой бухты. Тогда там не было еще ни проходных, ни высоких заборов. Рядом с корпусами ЭМТ раскинулась вдоль бе­рега стоянка судов, ожида­ющих постановки в ремонт, списанных «на гвозди» и просто находившихся в пе­рестое. На некоторых из них, на дымовых трубах, как тра­урные повязки, были наде­ты брезентовые чехлы.

И это действительно мертвые па­роходы. Котел потушен, жизнь не теплится. Не име­лось для них ни причалов, ни стенок, ни намека на удобство. Суда стояли кор­мой к берегу, на концах. Попасть на них можно было на шлюпке или по хлипким настилам, с которых обяза­тельно кто-то плюхался в воду. Особенно массовые ку­пания наблюдались в дни получек и пролетарских праздников.

Одно из стоящих на этом базаре судов принадлежало Сахалинскому пароходству и называлось «Красногорск». Водоизмещением около 1 тысячи тонн, два двигателя по 400 л.с., так называемый «Тисс». Строился в сухопут­ной Венгрии. В Дальневос­точном бассейне их бегало не менее десятка, и считались эти теплоходишки престиж­ными.

И не зря. Торговый флот в середине прошлого века отличался от нынешнего как парусный флот от греб­ного. В основном это были старые изношенные парохо­ды, латаные-перелатанные, не имеющие замен. И эки­пажи на них тоже были по­ношенные, немало повидав­шие на своем веку. Нынеш­ним морякам, избалован­ным заработками и загранрейсами, трудно вообразить бытие тружеников моря пос­левоенных лет.

Плавание в основном было каботажем. Редко кто из удачливых моряков попа­дал на перегон. Сказочные рейсы в Америку остались в прошлом. В месяц водопла­вающим полагалось всего два выходных дня и никаких отгулов. Окладов хватало только «для поддержки шта­нов», да и то, если таковые имелись. Все было в дефи­ците в Стране Советов, от ситца до гвоздей. Все, кроме спиртного. Оно выпускалось в разнообразнейшем ассортименте. Всевозможные «спотыкачи», «зубровки», хересы, коньяки — полки магазинов трещали от питейного разно­образия. Бывших солдат, уце­левших в военных мясорубках, мудрая партия добивала спир­тными потоками. И народ пил по черному.

После присоединения Южного Сахалина к СССР началось его заселение рос­сийским приезжим людом. Страна еще залечивала раны. Множество так называемых вербованных, главным обра­зом из западных районов, в поисках счастья, а может, и деньжат, которых сулили пла­тить поболее, чем на матери­ке, ринулись на неведомые земли.

Молодое Сахалинское па­роходство созывало под свои знамена моряков со всех то­чек отечества, где прошел слух о его существовании. Лю­бители соленых острых ощу­щений не заставили себя ждать. Море вообще привле­кательно для обездоленных и неприкаянных, а для авантю­ристов — тем более. Кто не об­рел места в родных пенатах и не убоялся в анкетах скрывать темные пятна своей биогра­фии — все нашли пристанище на неведомых доселе землях и водах. Одним из цветков это­го букета как раз и оказался исполнитель главной роли в довоенном кинофильме Игорь Бут.

Я зашел на «Красно­горск» проведать друга. Надо сказать, что стоянка во Владивостоке для каждого судна островного пароходства была голубой мечтой. И, как правило, на радость команде, всегда почему-то продолжа­лась долго.

Любой старый моряк ска­жет, что самая плохая стоян­ка лучше самого хорошего рейса. На отстойных судах хо­дил анекдот, что пароходство имеет план по перестоям. Надо же его кому-то выполнять!

Но на «Красногорске» была распространена иная, более близкая сердцу мореп­лавателя версия: у капитана во Владивостоке заимелась стра­стная любовь! Не рушить же ее ради какого-то выполнения плана грузоперевозок! Подож­дет план!

Старый мой друг Ваня Тупотилов работал на нем электромехаником, сэмом, как сейчас говорят. Как комсостав, он жил в отдельной каю­те, был немалый любитель за­столий и Есенина, поэта по­чти запрещенного и оттого более популярного.

В его каюте кучковались родственные души. Ее, хлебо­сольную и «резиновую», на­зывали кают-пивная. На любом судне есть та­кая, всеми любимая каюта. В постные дни она собирает любителей потравить, а пос­ле получки, как правило, от­дается на заклание поклонни­кам Бахуса.

Трудно непьющему чело­веку представить такую каю­ту в апогее хмельного угара. Она походит на адскую под­собку, куда на перекур сбежа­лись черти. Многие в замас­ленных робах — время-то ра­бочее, ремонт, лица кисло-сладкие, накурено так, что распирает переборки, на сто­лике такой натюрморт, какой никакому запойному авангар­дисту не под силу изобразить.

Если в такой каюте имеется двухъярусная койка, то верх­няя обязательно занята не ус­певшими занять место попри­стойнее. Сии запоздалые това­рищи молча сидят под потол­ком, в клубах раскаленного дыма и ждут, когда их осчас­тливят подношением. Ноги их свешиваются на головы сидя­щих внизу, и те временами, как бы отгоняя мух, бьют по этим назойливым конечнос­тям. Но недовольных нет. В тес­ноте, но не в обиде. Некото­рые хитроумные чистюли спе­циально бражничают в каюте соседа. Не желают отравлять воздух в своей. Про таких хо­дит стишок:

Если хочешь жить в уюте,

Газ давай в чужой каюте.

«Давать газ» на сленге оз­начало пить водку, пьян­ствовать. В те годы общесудо­вые выпивки были так же ес­тественны и тотальны, как и сегодня. Может, только по­шумнее.

Пьют моряки. Но у какого берегового чиновника поднималась рука наказать моряка за этот веч­ный житейский грешок?

Лучшие годы жизни про­водит моряк вдали от малень­ких человеческих радостей, в добровольной тюрьме, среди железа, грохота и загазован­ности. Без женщины, без дет­ского лепета, без обыкновен­ной свежей картошки. Он, как солдат, привязан к окопу. Ему доступно только небо над го­ловой, синее и бесконечное, как море, да мечта о береге.

Но солдату за сидение в окопе дадут медаль, а тебе и спасибо не скажут. Как тут не выпить?

Есть какая-то колдовская прелесть в коллективных вы­пивках. Теоретически каждый может запастись ящиком вод­ки, закрыться с ним в каюте, сесть перед зеркалом и пить до посинения. Но кто так посту­пает? Кому нужно это жалкое, недостойное человека дей­ство? Разве жмоту?

Куда интереснее собирать­ся в заговорщические кучки, обмениваться загадочными жестами, сбрасываться «по чирику», снаряжать достойно­го гонца, который не застря­нет на берегу, а честно испол­нит свой гражданский долг, и, наконец, ожидать его, по­минутно поглядывая в сторо­ну берега. Есть ли более сла­достные и тревожные минуты в жизни моряка, наконец-то получившего трехмесячную зарплату?

Вот гонец появляется на горизонте.

У него оттопырен карман, это видно издалека, в руках приличный сверток, он об­ливается потом, стук его сер­дца слышен за сто миль. Не­видимая судорога пронизыва­ет судно. Она проникает во все судовые загашники, достига­ет цементируемых танков, искрясь, летит до клотика. Без всяких специальных оповеще­ний заговорщики, роняя на ходу слюну, устремляются в условленное место. Начинается жизнь.

Теперь все подчинено еди­ному порыву. Предстоит вы­пить, наговориться, между делом проведать рабочее мес­то, ну и организовать новую экспедицию на берег. Повто­рить процесс.

Получается не непрерыв­ная пьянка, как на сельской свадьбе, а импульсивная, с перерывом на обед, сон, иногда работу. Длится она, пока деньги не кончаются или стоянка.

«Красногорск» как раз пе­реживал это блаженное мгно­вение. Ждали 18-го по счету гонца.

Молодой маркони Леша Ромаха, из­нывая от ожида­ния, крутил по трансляции недавно приобретенную грам­пластинку с аргентинским тан­го замысловатого названия, которое в переводе с не­жного испанского означало «Деревянный башмачок». Или «Кукурузный початок». Но так как иностранным языкам Леша не был обучен, то в такт мелодии шпарил чисто рус­ское:

На Дерибасовской открылася пивная.

Там собиралася компания блатная…

Старый поварило Кацапченко, явно не одобряя Лешину транскрипцию, напевал мелодию несколько иначе. Но тоже страстно:

Зачем нам, братцы, жить в далекой Аргентине,

Посмотрим, что творится в нашей Украине…

Оба варианта были в репертуарах судовых самодея­тельных бардов. Тексты тща­тельно переписывали в специ­альные альбомы, которые имели многие любители фоль­клора. Тогда любили петь. А маркони и поварило бубнили по-разному, но оди­наково внимательно наблюда­ли за берегом.

И вдруг мелодия популяр­ного танго оборвалась на полуноте.

— Кхе, кхе… — вдохнул в микрофон бдительный Рома­ха. — Кхе, кхе…

Это был сигнал. С высоты радиорубки он засек гонца. О чем добросовестно оповестил посвященных. Судно вздрогну­ло.

Запыленный гонец был встречен у трапа. Его окружи­ли и, как чемпиона мира, во­сторженно препроводили в кают-пивную.

Когда я вошел в нее, она, что называется, гудела. В разных позах, на чем по­пало сидело около восьми че­ловек. В робах, подвахтенных одеяниях. Подробно разглядеть сцену не позволяла дымовая завеса. Курили нещадно. Посреди стола, накренившись от перегруза, выделялась створка большой, размером с лопату, раковины, служившей пепельницей.

Хозяин каюты каждый час опорожнял ее, и она немедленно наполнялась вновь. Но, очевидно, и она не успевала справляться с нагрузкой, ибо рядом стояла тарелка с картофельным пюре, тоже утыканная сигаретными бычками. Обсосан­ные селедочные скелеты, кор­ки хлеба, пустые бутылки да­вали основание полагать, что «гудеж» начался не только что.

В каюту кто-то постоянно заходил. Одни визитеры исхит­рялись присесть, другие, при­няв дозу и покурив, сразу же удалялись.

В один из моментов в ка­юту заглянул стармех, глава машинной команды, члены которой, несмотря на рабочее время, находились здесь и не торопились уходить.

— Честь и место! — приветствовали его хитрованы в за­масленных робах. — Налить на­шему дорогому начальнику! Пусть продегустирует!

— И продегустирую! — одоб­рил инициативу подчиненных дед.

На лице старого морячины обозначились все спирт­ные оттенки планеты, начи­ная от бетеля, настоенного на денатурате, кончая отече­ственной популярной «купажной».

— Я из иллюминатора сво­ей каюты веду наблюдение за дорогой! — сказал он. — Как только замечу груженого гон­ца, так не бегу к трапу, как вы, волосаны, а прямо к сто­лу! И первым открываю бу­тылку! Во как надо!

— Первооткрыватель! — проворчал гонец. — В порядоч­ном обществе завсегда гонцу первому наливают…

— Налить, налить деду! — смеялись люди в замасленных робах. — Гонцу не время пить! Гонец должен быть в форме!

Дед долго не задержался. Он быстро захмелел. Навер­ное, пил «на старые дрожжи». С заметным креном старый морячина встал и направился к выходу. Потом вернулся.

— Где моя боевая мичман­ка? — спросил он у присутству­ющих.

Никто ему не ответил. Все были заняты разговорами. Ут­кнувшись друг в друга, каж­дый бубнил что-то очень важ­ное и заветное.

Не услышав ответа, дед осмотрел каюту. Мичманка не обнаружилась. Взор его упал на стол. Там среди посуды и селедочных останков вулкани­зировала пепельница-ракуш­ка. Уж очень она напоминала ему предмет его поисков. Не­долго думая, он схватил ее за кромку и привычным движе­нием напялил на голову. На плечи посыпался дождь окур­ков, над заискрившейся лы­синой возник нимб из пепла. Но дед не обратил на этот фейерверк внимания. Полюбо­вавшись собой в зеркало и придав лицу бравое выраже­ние, доблестный выпивоха вышел на палубу.

Хозяин каюты долго потом чертыхался, не понимая, кому понадобилась эта треснутая раковина. Закусили ей, что ли?

Обществом дирижировал мой друг. Он не только нали­вал, но и говорил. Голос его, прорываясь сквозь спрессо­ванный дым и звон стаканов, выделялся в людском бубнеже как главный двигатель среди вспомогачей.

— Тимоха! — кричал он, обращаясь к соседу за столом. — Ты траванул, что человек, эволюционируя, приспосаб­ливается к месту, где обитает. Негр потому и черный, что под солнцем. Так почему же тогда чукча не обрастает волосами, ежели живет на севере? Наврал ты, Тимоха! Поэтому я лишаю тебя очередной дозы! Не наливаем ему, пусть врет в меру. Гаврила! Где Гаврила? Где наш народный герой?

Все переглянулись. Человека по имени Гаврила среди них не было.

— А кто это, Гаврила? — поинтересовался я. — Святой Советского Союза?

— Ты не знаешь нашего Гаврилу? — изумился мой друг.

И он мне поведал, что на их малопочтенном судне трудится мотористом Игорь Бут, человек известный, почти народный артист республики.

— Помнишь парня в рваных штанах в кино «Белеет парус одинокий»? Так он сейчас нарисуется. В кино его звали Гаврик, мы зовем Гаврилой.

— Променял Одессу, — задумчиво произнес лишенный дозы дарвинист. — Хотя дураку известно: Северный Кавказ лучше Южного Сахалина.

— Служил Гаврила в пароходстве, моря Гаврила бороздил! — хмыкнул мой друг. — Разве не его имели в виду Ильф и Петров?

Почти народный артист был легок на помине. Дверь в кают-пивную открылась, в проеме показалось круглое кошачье лицо с облупленным вздернутым носом и редкими рыжими волосами на голове. Вытаращенные красные глаза осматривали всех сразу. На вид лет 30, те­лосложения не хлипкого. Я сразу узнал в нем киномальчика из далекого детского фильма. Годы не сумели стереть с его лица какого-то обаятельного выражения, которое дается всевышним единожды и не отбирается до конца дней.

— Гаврюха! — приветствова­ли его. — О тебе в газетах пи­шут, а ты трезвый с утра! Тебя чего, специальными гудками вызывать?

— Пишут, — хмуро ответил вошедший. — Десяток раз перечитывал и не могу понять, что произошло. Таким хоро­шим меня изобразили, что в петлю лезть хочется. Или на­питься.

Его ответ был встречен дружным хохотом.

На днях случилось собы­тие, которое потрясло моряц­кий мир.

Какой-то шустрый сотруд­ник местной газеты «Красное знамя» каким-то образом от­копал бывшую кинозвезду Игоря Бута, волею судеб ока­завшегося в далеком от Одес­сы Владивостоке. Он разговорил его и состряпал о нем очерк. Газета с очерком попалась на глаза команды. Публикация была выучена наизусть.

В этом очерке автор бодрым языком описал детство юного кинореволюционера, упомянул, как тот, повзрос­левший, шоферил на фрон­тах Великой Отечественной, как после войны руководил районным клубом на берегу Балтийского моря и как «тиканул» оттуда, влекомый ро­мантикой морских просторов, на неведомый Дальний Вос­ток.

Дальше автор понес такую запредельную чушь, что у дру­зей Игоря этот очерк, кроме хохота, ничего не вызывал. Судя по написанному, не было в Стране Советов героя краше, чем моторист захудалого теплоходишки товарищ Бут:

«Одесский Гаврош теперь достойно несет знамя борьбы за светлое будущее человече­ства. Как весь наш советский народ, любимый артист и сей­час прикладывает все силы, все свои недюжинные талан­ты для выполнения плана пя­тилетки. Перестав сниматься в кино, любимец партии и на­рода Игорь Бут в настоящее время перевозит народнохо­зяйственные грузы, помогая тем самым быстрейшему рос­ту благосостояния советского народа.

Сам молодой, он учит молодых. Его портрет не сни­мают с Доски почета. Его ста­вят всем в пример. Сейчас суд­но, на котором товарищ Бут трудится, стоит в плановом ремонте. Передовик производ­ства ремонтирует брашпиль.

— Я его отремонтирую на три месяца раньше заплани­рованного срока! — поделился он со мной своими планами. — Наш корабль после этого уве­личит скорость на 0,2 мили в час. Мы придем в гавань ком­мунизма на год раньше теплохода «Тельновск» — нашего извечного оппонента в соцсо­ревновании».

«Прекрасно сказано! — за­канчивал автор. — Я смотрю в ясные очи этого романтика и верю, что мы еще неоднок­ратно увидим его на экране».

Вот так оптимистично, в бодром духе соцреализма, с опережением здравого смыс­ла на 0,2 слова в строчку.

— А я-то и сказал ему, что жизнь тяжела, зарплату не дают, — вздохнул Игорь. — А он меня в герои произвел. На морские просторы, видишь ли, меня потянуло. Народно­хозяйственные грузы возмеч­тал перевозить. Дела.

— Ура! — ликовали друзья. — Ты, Игореха, когда на своем брашпиле в коммунизм бу­дешь въезжать, нас не забудь прихватить! Теперь тебе ме­даль дадут! А то и Сталинскую премию. Что будешь делать-то со Сталинской премией?

— Пропьем Сталинскую премию! — веселился со всеми Игорь. — Эх, жаль, моя подру­га не прочтет эту статью. По­плакала бы, узнав, какого че­ловека потеряла! Разгильдяем меня считала, босяком. А я, вишь, какой хороший! Герой! Наливай!

В этом месте вниманием общества овладел друг Игоря, тоже моторист, Олег, по кличке Пойло. Он жил в од­ной двухместке с героем очер­ка, и они были, что называ­ется, не разлей вода. В коман­де их величали князьями Олег и Игорь.

— Братцы! — заявил Пойло. — А не послать ли нам Игоревой подруге эту газетную сказ­ку? Почему бы ей не знать, какие орлы парят над водами Тихого океана? Игорь, твое согласие!

— А заодно и письмо от имени профсоюза сочиним! — поддержал идею Тупотилов. Он был предсудкома. — Не по­жалеем красок!

— И скрепим его судовой печатью! — потряс вахтенный помощник выхваченным из нагрудного кармана админи­стративным атрибутом. — Это уже документ. А какая женщи­на не разинет рот, прочитав казенное!

Идея имела всеоб­щее одобрение. Было решено немедленно писать письмо коварной женщине.

— Наш ответ Чемберлену в юбке! — послышались крики.

Герой дня хлопал ресни­цами, соображая, стоит ли затевать эту чреватую интри­гу. Чего доброго, подруга, на­читавшись газетного дифи­рамба, охмуренная им, сва­лится на его рыжую голову. Но верх над сомнением взяла любовь к хохмам и подначкам. Он махнул рукой и обещал дать ее адрес.

Репинские запорожцы свое послание турец­кому султану писали, давясь от смеха. Судовые охальники только пыхтели. Инспираторы понимали, что Игорь может передумать, за­упрямиться, попросить господ сочинителей не совать нос в его личные дела. Как рыбак, затаив дыхание, тащит из воды рыбку, переживая, что она, махнув хвостиком, со­рвется, так и они с великой осторожностью вели игру до конца.

«Многоуважаемая Н.Н., — начиналось послание. — Партийный комитет и проф­союзная организация океанс­кого лайнера «Красногорск» торжественно уведомляют вас о том, что вы являетесь на­стоящим другом члена наше­го социалистического обще­ства Игоря Бута. Во-вторых, Игорь Бут — пламенный борец за дело партии и профсоюза. В данный момент «Красногорск» стоит в плановом ре­монте. Машинная команда под его руководством проявляет чудеса изобретательности и новаторства. Тов. Бут лично отремонтировал 35 судовых брашпилей, за что был на­гражден начальником паро­ходства на сумму 50 тысяч рублей. И это только премия. Общий же заработок тов. Бута не менее 5 тысяч рублей в ме­сяц. Такие у нас на Дальнем Востоке заработки.

Тов. Бут целиком отдается работе. Ведет скромный образ жизни, в пьянстве замечен не был. Ведет общественную ра­боту. Парторганизация выдви­гает его кандидатуру на пост заместителя капитана. Кроме характеристики этого выдаю­щегося человека мы высыла­ем вам, многоуважаемая Н.Н., вырезку одной из мно­гих газетных статей, посвя­щенных вашему другу. Може­те ознакомиться и наполнить­ся гордостью».

Закончив это весьма вы­держанное и осмотрительное письмо, запорожцы в тель­няшках поставили под ним подписи: «Нач. теплохода Пойло. Комиссар Тупотилов».

Представитель судовой ад­министрации, подышав на печать так, что она скорежи­лась, шлепнул ею под подпи­сями. Сатанинский труд укра­сился официальной меткой. Государственная бумага!

С великими предосторож­ностями письмо и газетная вырезка были запечатаны в почтовый конверт. Со слов Игоря был обозначен адрес. Пакет тут же вручили оче­редному гонцу с указанием доставить в ближайшее почто­вое отделение. И лишь потом следовать по назначению.

Судовые выпивки! Кто из водоплавающих не вкушал аромата коллективных сходок, возникающих не так уж час­то, однако не так уж и редко. Кто не был участником или хотя бы свидетелем какой-нибудь хохмы, так необходи­мой труженикам моря для раз­рядки души, воспоминаний и травли в кругу действующих и пенсионерствующих. Нет та­ких невкусивших и неучаству­ющих, потому как нет непью­щих на флотах и флотилиях. Леонид Ильич заметил, что непьющий человек подозри­телен. А разве можно ослу­шаться генерального секрета­ря и прослыть подозрительной личностью?

Кумир мальчишеских лет Игорь Бут. Легендою он жил в памяти. Случай свел меня с ним. Повзрослевший Гаврош мелькнул в эпизоде и опять исчез навсегда. Больше с ним ни на экране, ни в жизни встретиться не пришлось, хотя и «молотили» в одной конторе. То ли он уволился, уехал на запад, то ли метнулся в другие глубины на­шего необъятного и неспо­койного Отечества, мне неизве­стно.

Через 30 лет так же слу­чайно удалось узнать про­должение (или концовку) той веселой сценки, разыг­ранной подвыпившими за­порожцами над своим това­рищем.

Середина 80-х. Тридцать лет спустя

Железнодорожная станция Кипарисово. Недалеко от Владивостока. Весна. Утро. С электрички высаживают­ся группы пожилых людей, навьюченных рюкзаками и ведрами. Это дачники, ого­родники.

У многих за сопкой по­строены дачи — здесь так на­зывают картонные построй­ки для ночлега и укрытия от дождя.

Среди «неоплантаторов», шагающих цепочкой в од­ном направлении, и я. По­слан с тяжелой миссией вскопать грядку. Сияет сол­нце, поют птички, кисло­род высочайшей пробы на­полняет легкие.

Среди попутчиков вдруг замечаю до боли в печенках знакомую личность. В летах, как и я — с лопатой на пле­че. Личность бодро шагает по тропе и лихо насвистывает похоронный марш Шопена. Ясное дело, такое озорство — удел веселых людей. Чело­век заражен молодостью.

— Пойло! — вырвалось у меня. — Олег, ты ли это?

Старый моряк не изме­нился. То же легкомыслие на лице, никакой возрастной строгости.

— Ого! Хо-хо! — привет­ствовал он меня. — Давно не встречались. А я, вот ви­дишь, влип на старости лет. Жена, ведьма огородная, послала грядку вскопать! Меня, моряка, унизить до пахотных работ! Да где ж это видано. Огородина или смерть! — вот теперь мой девиз!

— Доплавались! — подпел я ему. — Меня тоже запрягли. Видно, нас с тобой мамы в капусте, на грядке, родили. Не отметить ли нам сей скорбный случай?

Потом мы разговорились. Вспомнили молодость, друзей, дымку в тумане. И конечно же: ту стоянку на Гайдамаке в 1955 году.

— Дошло ли то письмо до подруги Игоря Бута? — по­интересовался я.

— Еще как дошло! — рас­смеялся бывший друг кино ­героя. — И шорох был! Полу­чила пакет казенный жен­щина с противоположного конца нашего отечества, с фартового града Владивос­тока и, надо полагать, креп­ко задумалась: «Раз об этом беглеце пи­шут хвалебные статьи в га­зетах, пись­ма, заверенные началь­ственной печатью, высыла­ют, следовательно, он в чи­нах ходит, процветает! По­думать только: одной пре­мии получает по 50 тыщ. Как нарком! А мне сообщил, что сосет лапу, вши заели! Про­сит не беспокоить! Ах, под­лец. Ну я ему покажу! Он у меня попляшет!»,  — прокомментировал Олег предполагаемый ход её мыслей.

И настрочила осерчалая подруга запрос в Сахалин­ское пароходство. Самому начальнику. Копию в парт­ком не забыла наклепать: так и так, товарищ на­чальник, трудится в вашем учреждении на лайнере «Красногорск» зажиточный человек, герой труда по фа­милии Бут. Деньги гребет лопатой, одних премиаль­ных по 50 тыщ получает. В газетах о нем пишут, а он меня, несчастную и обездо­ленную, совсем забыл. Ни копейки не шлет, а только справки. Прошу воздейство­вать на него, и пусть отчис­ляет мне со своих немалых заработков!

Начальник пароходства ознакомился с письмом пробивной гражданки, не стал разбираться в житейс­ких дрязгах, а просто по­слал радиограмму капитану «Красногорска»: «Сообщите, что у вас за миллионер объявился? Из каких средств вы платите Буту по 50 тысяч рублей? Жена его просит у него денег. Обяжи­те его и доложите об испол­нении».

На эту депешу капитан дал немедленно ответ:

«Член нашего экипажа миллионер Игорь Бут жив и здоров, чего и вам желает. Сегодня занял у меня 25 рублей, обещал вернуть в получку. Поторопите главбу­ха с высылкой зарплаты. Привет жене Бута».           

— Вот этим все и закон­чилось, — хохотнул Пойло. — Вскоре я списался с «Крас­ногорска» и с тех пор Иго­ря не встречал. Куда делся мой рыжий друг? Может, на Крайний Север тиканул, может, в революционеры, по старой памяти, подался? Вообще-то он серьезный человек, но хохма для него была — святое дело!

Дмитрий СТАРЦЕВ