В начале 1990 года в школе ввели изучение рассказа Солженицына «Матрёнин двор» в девятом классе. Через несколько лет спустили указание, что этот же рассказ нужно, для закрепления, ввести в программу десятого и одиннадцатого классов. С объяснением: 14-летние подростки не могут в силу юношеской незрелости оценить философский смысл произведения.
Моя знакомая сельская учительница из Брянской области подтверждает, дескать, всё так и есть. Изучаем «Матрёнин двор» два раза. В десятом (одиннадцатом) классе детям уже не надо вчитываться в текст — главное, подготовка к ЕГЭ. Чётко усвоить базовые понятия по инструкции сверху — «Матрёна — праведница», «Матрёна — лицо русской женщины», «Матрёна — страдалица, которая в нищете и тоталитаризме советской деревни смогла сохранить горячее сердце» и т.д.
А вот в девятом классе 14-летние школьники, к тому же живущие в селе и близлежащих деревнях, задают вопросы. И много вопросов.
— Матрёна сажала только картошку, а почему не сажала морковку, свёклу, огурцы, капусту? У моей бабушки в погребе и кадушка с капустой квашеной всегда была, и с огурцами.
— А почему у неё сада не было — с малиной, смородиной, яблоками? У всех же было. Это же деревня.
— А где же куры? У всех куры были, это ж не утки, которым речка нужна. И яйца свои.
— А почему Солженицын ел кашу с тараканами — сам ничего приготовить не мог? И тараканов не помог вывести.
Вот на такие вопросы детской непосредственности приходится отвечать учителям, крутимся, как можем! И то, что послевоенное время, всего 10 лет прошло, и старушка 60 лет — вусмерть больная, и муж у неё погиб, и нет никого рядом. Как же тараканам не завестись тут…
Но вишенкой на торте был вердикт мальчика из деревни (как раз в середине 90-х), дескать, знаем мы таких Матрён, у нас соседка такая — ни огорода, ни коровы, даже в сад за яблоками не ходит — всё крапивой заросло. Всем говорит, что хворая, а сама на всех свадьбах и праздниках пляшет. Разве такие праведницы бывают?
А ведь действительно, разве можно на примере достаточно несчастной, одинокой и не слишком рьяной к труду деревенской женщины — обобщить и показать типичный образ советской женщины? Не вдову с детьми, которая их поднимает, от светла до светла работая на ферме или колхозном поле, а в перерывах обихаживая свое хозяйство? Чтобы зимой не ставить детишкам чугунок с мелкой картошкой?
Не женщину, которая к своим детям ещё и приемных заводит — потому что сердце щемит, глядя на маленьких блокадников, как в фильме «Девочка из города» по книге Любови Воронковой. Перечислять можно долго — образ послевоенной женщины-труженицы написан объёмно и во многих произведениях. Фролова, Абрамова, Распутина — практически у всех писателей-деревенщиков.
Их опять оставили на обочине — современников и свидетелей именно того времени?
А кинофильм «Простая история» с героиней-председательшей колхоза (в исполнении Нонны Мордюковой, повесть Будимира Метальникова)? Это — не образ ЖЕНЩИНЫ своего времени? Не праведницы?

А ведь это одно время — прошло не более десятилетия после войны. Одни трудности, одни горести — нищета общая, с которой отказывались мириться, и одно на всех сострадание. И как же оказалось, что в школе (да ещё два раза) мусолят не самый внятный образ женщины послевоенных лет?
Может, и учителя, и я просто ошибаемся и нам не дано понять философский смысл этого образа? Мощь и силу типичной женщины послевоенного села — повесть была написана в 1959-61 году. Тем паче, столько восхищённых рецензий написано от самых маститых литераторов — не счесть.
Итак, сюжет прост — учитель Игнатьич (прообраз самого Солженицына) селится «на постой» в деревне в просторном доме Матрёны. Ему хотелось «кондовой и нутряной» России. Здесь — кондовее и быть не может. Хозяйка-пенсионерка 60 лет встретила его больной:
«Она лежала на русской печи, тут же, у входа, накрытая неопределённым тёмным тряпьём, таким бесценным в жизни рабочего человека».
Чем же, интересно, так ценно для рабочего человека «тёмное тряпьё»?
Не знаю. Зато знаю, что в те же годы, в тех же деревнях, в ходу были ватные стёганые одеяла, и кружевные вязаные накидки на подушки, и льняное белое бельё, которое нещадно колотили деревянными вальками на кладках у реки и вываривали в щёлоке.
Ну, что делать!.. Вероятно, у Матрёны это не было заведено, так как она, как праведница, к быту относилась скептически. Ну, как Федора из стихов Корнея Чуковского, от которой «одеяло убежало, ускакала простыня» в ответ на нерачительность хозяйки. Только вот Чуковский не акцентировал, что это тоже праведница.
Дальше и вовсе идёт сплошное «Федорино горе» — по описанию писателя:
«Кроме Матрёны и меня, жили в избе ещё — кошка, мыши и тараканы. Тараканы в кухоньке по ночам кишели, и если поздно вечером, зайдя испить воды, я зажигал там лампочку — пол весь, и скамья большая, и даже стена были чуть не сплошь бурыми и шевелились».
Впрочем, может это и есть истинная сущность любого праведника — не навредить мизерному существу? Вот как у преподобного Феофила Киевского, который специально подкармливал мышей в своей келье. Правда, о тараканах там речь не шла.
Честно скажу, помню своё детство в деревенских домах таких же одиноких матрён. И в то же время, читать такое мне было удивительно. Незадачливая была какая-то Матрёна. Хоть и добрая, хоть и бессребреница. Но какое-то это сплошное «Матрёнино горе».
Дальше — больше.
«Матрёна вставала в четыре-пять утра. Топила русскую печь, ходила доить козу (всей животы её была одна эта грязно-белая криворогая коза), по воду ходила и варила в трёх чугунках: один чугунок — мне, один — себе, один — козе. Козе она выбирала из подполья самую мелкую картошку, себе — мелкую, а мне — с куриное яйцо. Крупной же картошки огород её песчаный, с довоенных лет не удобренный и всегда засаживаемый картошкой, картошкой и картошкой — не давал».
Простите мне мою занудливость (как у девятиклассника) — а где же куры? Ладно, утки или гуси, но куры-то это не роскошь — и на выпасе с весны до поздней осени самостоятельно, да и пригоршня пшена — не растрата. Да и поросёнка всегда держали — на картошке. И самые согбенные бабки из моего детства всегда были при молоке, да яйцах с салом.
А огород, который никто не отменял в деревне? Ни до войны, ни после войны. Со свёклой, репой, капустой, огурцами? Сад — с яблоками и сливами?
Но бедный писатель (к слову, тогда учитель с зарплатой в 740 рублей) вынужден быть сидеть на питании у Матрёны. И это питание для учителя школа оплачивала — 100 рублей в месяц.
Питание было скудное. Даже и не верится, что писатель к этому был привычен. Хотя — сиротинушка же. Вернее, две сиротинушки:
«Что на завтрак, она не объявляла, да это и догадаться было легко: картовь необлупленная, или суп картонный (так выговаривали все в деревне), или каша ячневая (другой крупы в тот год нельзя было купить в Торфопродукте, да и ячневую-то с бою — как самой дешёвой ею откармливали свиней и мешками брали). Не всегда это было посолено, как надо, часто пригорало, а после еды оставляло налет на нёбе, деснах и вызывало изжогу.
Но не Матрёны в том была вина: не было в Торфопродукте и масла, маргарин нарасхват, а свободно только жир комбинированный. Да и русская печь, как я пригляделся, неудобна для стряпни: варка идёт скрыто от стряпухи, жар к чугунку подступает с разных сторон неравномерно».
Лукавит писатель. Что с него возьмёшь — городской человек. А я до сих пор помню вкус оладушек из русской печи — не подгорелых, а таких как надо — румяных. И картофельный суп — наваристый, с курицей и обжаренными кусочками сала — настоянный в русской печи.
А топлёное молоко в кринке с коричневой запекшейся пенкой? Или моя бабка, такая же одинокая женщина — была неправильная, не с «ликом обездоленных русских баб»?
Вот загадка. А ведь то же время — конец пятидесятых. И лет ей было поболе — за 70.
Но пойдём дальше — как истинный интеллигент, писатель душой и телом принимает эту «нутряную Русь» — безропотно.
«Я покорно съедал всё наваренное мне, терпеливо откладывал в сторону, если попадалось что неурядное: волос ли, торфа кусочек, тараканья ножка. У меня не хватало духу упрекнуть Матрёну».
И то верно — бывает. Я знавал одного страдальца, тот, придя с работы, брался за борщ — и вычерпывал оттуда куски газеты и целлофана. Незлобиво. Дескать, милая, ты бы мясо перед тем как варить, хотя бы помыла. А то есть несподручно, с целлофаном-то. Не знаю — привык ли…
Впрочем — дальше. Солженицын очень печалится, дескать, что с народом-то вытворяют?
Вот Матрёна отработала тридцать лет в колхозе — за палочки. И народ городской сокрушённо качает головой — да… что творят… Вот только не понимают, что каждая палочка (отработанный день) — это продуктовый вариант. Зерном, молоком, мясом, сеном, картошкой. И эти продукты колхозники потом превращали в деньги с хорошей выгодой. И ведь правильно делали — зачем получать деньги за отработанный день, чтобы ехать на рынок — там мясо покупать? Или своё продавать? Время-то было трудное — послевоенное.
И насчёт отсутствия пенсии у Матрены напрасно переживает страдалец. Да, пенсии для колхозников установили в 1964 году. Но были и другие пенсии — по утере кормильца. А также за детей, погибших на фронте — матерям. Матрёна тоже должна была получать пенсию за мужа, погибшего на фронте. Вот только запоздала.
Пенсии назначали с 1941 года — по 80 рублей. С 1943 года — увеличили до ста рублей. А Матрёна получила эту пенсию только в 1956 году? 13 лет — не знала? Никто не сказал? Крохотная пенсия? Да, по сравнению с зарплатой учителя в той же сельской школе — в 7 раз меньше. Но и цены в этом же 1956 году были невеликие.
Продукты: гречневая ядрица - 60 копеек, манная крупа - 55 копеек, овсяная и перловая крупы - 46 копеек, пшено - примерно 55 копеек, горох и фасоль — около 55 копеек, ячневая (из ячменя) - 36 копеек, колбаса ливерная (кг.) - 3 рубля, сыр голландский (кг.) - 32 рубля, водка (бутылка) - 27 рублей 50 копеек, хлеб белый (шт.) - 2 рубля 50 копеек, хлеб чёрный - 1 рубль 20 копеек, мясо (кг.) - 12 рублей 50 копеек, рыба (кг.) - 7 рублей 10 копеек, молоко (литр) - 2 рубля 24 копеек, масло сливочное (кг.) - 25-28 рублей, яйца (десяток) - 8-9 рублей.
А насчёт нехватки продуктов в сельпо — это писатель преувеличивает. Явно. Вероятно, не любитель был ходить по магазинам.
«Во всех сельских магазинах недостатка в базовых продуктах не было. С 1950 -х дефицит, касался уже не базовых продуктов, а «престижных»: колбаса, местами мясо, кондитерские изделия, кофе, фрукты, сыр, речная рыба».
Это не я пишу — это историки, обличающие послевоенный «голод» в СССР. Здесь приукрасить не могли, ибо — факты.

Впрочем, пойдём дальше. У Матрёны с мужем Ефимом было шестеро детей, которые умирали один за другим. Матрёна объясняла это «порчей» от соседей — глаз у них был нехороший, как и у трех её родных сестёр.
Впрочем, в такой антисанитарии и на таком питании — редкий ребёнок не заболеет, какая уж там порча…
Бывший же жених ее — Фаддей, которого она не дождалась, женился и тоже имел шестерых детей. Все живые. Одну из дочерей — Киру — они и отдали Матрёне, чтоб полегче было.
Этой Кире она и завещала половину своего двора. Ибо — бессребреница, как утверждает писатель. Мало того, что до смерти половину дома отдала, так ещё крышу надо было ломать — посередине. Но ведь не чужим же людям отдала.
Кульминация рассказа – герои, перевозя санями брёвна через переезд, попали под поезд. На железнодорожном переезде трос от саней и трактора лопнул. Тракторист и сын Фаддея бросились его чинить, Матрёна тоже пошла помогать. Из-за шума работающего трактора звук приближающегося поезда не был услышан. Паровоз налетел на сани, в результате чего погибли трое: тракторист, сын Фаддея и сама Матрёна. Также погиб машинист одного из паровозов.
История печальная и далеко не редкая — и по халатности, и по бытовому пьянству, и просто по русскому «авось». На похоронах искренне плакали о Матрене только Кира да её настоящая мать.
Грустно? Ещё как…
От ситуации грустно — бедная, неустроенная, несчастная женщина. На которую сваливались несчастья, невзгоды, и которая уже просто жила на «авось» — без желания что-то изменить, улучшить, да хотя бы просто сносно жить — без скопища тараканов и мышей в избе, с «тёмным тряпьём» вместо постели, с грязной, такой же несчастной козой.
По сути дела — это глубоко несчастная женщина, которая даже после смерти не была оплакана ни соседями, ни родичами. И можно бы только посочувствовать такой нелепой жизни, да и смерти такой же.
Но кто сделал этот образ — реальный, а потом литературный — образом и лицом женщины послевоенной деревни? Праведницы? «Ликом русской женщины»? «Иконой Скорбящей Богородицы»? Кто продвигает этот образ — как единственно верный?
Не сам ли писатель изо всех сил подгоняет, как в пазле — штрихи характера? Но как бы ни старался — не складывается пазл — ушки торчат недостоверности. Например, в характеристике, данной Матрене золовкой:
«И нечистоплотная она была; и за обзаводом не гналась; и не бережная; и даже поросёнка не держала, выкармливать почему-то не любила; и, глупая, помогала чужим людям бесплатно (и самый повод вспомнить Матрёну выпал — некого было дозвать огород вспахать на себе сохою). И даже о сердечности и простоте Матрёны, которые золовка за ней признавала, она говорила с презрительным сожалением».
А вот здесь, как сказал один умный критик, автор играет с читателем в напёрстки — «кручу-верчу — запутать хочу». Вполне возможно, что как сугубо городской писатель — он просто не знает послевоенную сельскую жизнь и добавляет отсебятину. Про «бесплатную работу» по соседям. Дескать, другие травинки забесплатно не поднимут — а эта ломит на соседей — такая уж Матрёна удалась.
Наберусь смелости объяснить школьному учителю — любителю «нутряной» деревенской жизни, что посадить соток 30 картошки не под силу одной женщине. И убрать картошку тоже. В деревнях было принято (и сейчас тоже) это делать СООБЩА. Особенно тем, у кого из родичей и помощников никого не осталось. И не впрягали Матрёну в соху (видно, автор даже в окошко не выглядывал), благо уже и трактора имелись (вывозили-то брёвна трактором, если автор не запамятовал), а сажали картошку, распахивая небольшие участки — конём с плугом. И плуг в эволюции далеконько от сохи отошел — лет на сто.

И выделяли коня бесплатно — от колхоза. Платили (обычно бутылкой водки ) только пахарю — который и водил коня, распахивая плугом борозды. А «помоЧники» только сажали картошку, да собирали, чтобы за день управиться. Так помогали Матрене засадить её скудное картофельное поле, так же и она (бесплатно) помогала посадить и убрать картошку соседям. Обычная деревенская жизнь, обычная взаимопомощь.
Никак не получается у Солженицына сделать Матрену «бессребреницей», у него чисто городской взгляд на деревенскую жизнь. Да и праведницей — тоже.
Почему это произведение (кстати, написанное достаточно деревянно-фанерно, примерно так же как сваренный Матреной «картонный суп») вдруг попало в школьную программу? И, ладно, попало — это 90-е годы, когда из всех утюгов громили тоталитарный Союз, нищую деревню и «коммунистов-крепостников» — этому-то удивляться не приходится.
Но вот почему задержалось почти на сорок лет? По инерции, по нежеланию всесторонне вникнуть в достаточно бездарный рассказ? Или кому-то очень хочется видеть «лицом русской женщины» — несчастную, нелепую, ленивую «Федору»?
И вбивать в голову, что это нормальное явление? Упорно отбрасывая на обочину за «ненадобностью» действительно замечательные образы послевоенных русских женщин, поднимающих колхозы (председательница — героиня Нонны Мордюковой), обихаживающих свои семьи, воспитывающих детей в разумном труде?
И для чего это делается? Чтобы нынешним школьникам объяснить, что у них нет корней?
К счастью, у сельских девятиклассников есть ещё здравый взгляд на окружающую жизнь. И критическое неприятие таких слёзно-дробительных рассказов.
Ну, а насчёт художественных достоинств этого «великого литературного труда» лучше всего сказала первая жена автора — Наталья Решетовская (к слову сказать, кандидат наук):
«Саня давал мне читать свои произведения и очень удивлялся, что я возвращала их без оценки. Но я ведь была избалована прекрасной литературой! Разве мог он до неё дотянуться»?
Дотянуться сам — вряд ли. Но ведь — дотянули? И на сорок лет заставили школьников и студентов изучать галиматью.
Ингвар КОРОТКОВ
От редакции: Меж тем, как на днях доложил ряд разнообразных источников, включая уважаемый нами ВК-канал «Диалектик», памятник Солженицыну во Владивостоке местным властям и возмущённой аж с 2015 года общественности запретили перенести с набережной в более подобающий, скверный контекст. Запретили прямо из Кремля (видимо, после звонка Натали Солженицыной, который мы прогнозировали). Рано мы радовались…
Впрочем, такой внезапный для нынешнего официозно-патриотического бряцания на тему защиты отечества акцент в монументальной пропаганде избавляет нас от необходимости что-то сложно публицистически доказывать: да, вымирающей и воюющей при этом страной правят сообщники и последователи Солженицына. Идейные братья «литературного власовца» (эту липкую кличку дал ему Шолохов, которому он поначалу отчаянно просторечивостью своей ходульной подражал и мечтал о дружбе), для которых триколор роднее серпасто-молоткастого знамени СССР, а «социализм-тоталитаризм» классово чужд.
Да воля-то ваша, господа. Воля по-прежнему, как и при Ельцине, ваша. Хотите — Мавзолей за стыдливые ширмочки прячете в День Победы, хотите — врагов советского народа популяризируете памятниками (по пути к Владивостоку ещё прекрасно себя чувствует с 2004 года памятник Колчаку в Иркутске)… Воля ваша! Только ею же вы себя и отдаляете от той значительной части образованного в СССР населения, которой давно и люто ненавистен Солженицын. И отношение это не изменит никакая мягкая или же, наоборот, «высокая», очевидная пропагандистская «накачка» антисоветского чучела. Все же помнят, как из США он требовал, обращаясь к своим высоким собратьям, первыми атаковать СССР посредством ядерного оружия? Эту речь не подделаешь, она чётко звучала там (включайте VPN, смотрите ниже), после его выселения отсюда.
Ответить на вопрос, как оказался и «Матрёнин двор» и «Один день Ивана Денисовича», а затем даже «Архипелаг Гулаг» в школьной программе — вовсе не так сложно. И последний жест «питерских» относительно владивостокского, «перешагнувшего океан» истукана — подтверждает, что это всё единая политика, единый подход. Руинировать советскую по рождению инфраструктуру советским же оружием по воле силовигархата, а тем временем в умы школьников заселять недоверие к социализму, презрение к советскому быту посредством вот этих самых сочинений.
Да, и в моём литературном классе 91-й школы проходили, уже по общей программе «двор», мы выпускались как раз в 1992-м, успели… Обсуждали полурока примерно, учительницы наши Бурштина и Кудина проверяли, насколько внимательно он читан. Тогда моя недоверчивая избирательность, а зачастую и леность в плане домашнего чтения — ещё как пригодились. Как говорят суеверные, бог уберёг. А одноклассники бурно обсуждали. Вот «Денисовича» тогда же прочёл, не поленился. Увидел чёткую, не слишком удачную стилизацию под раннего Достоевского, от которого тогда «фанател». Стиль Солженицына уже тогда у меня вызывал недоверие, ну, а о фактологическом, то есть суть релистическом качестве его произведений — потом напишут немало обличительного…
Что ж, и нам надо лишь продолжать разбирать эти, пропагандируемые, выходит «сверху», через школьную программу тексты. Разбирать по сути, строго и внимательно.
«Зима будет долгой» — как говорит Ланцелот в финале «Убить дракона», работать предстоит много, упорно, целенаправленно. Ибо враг циничен, многолик, но классово — всегда нам ясен.
Д.Ч.

Нынче уже и новые солженицыны насочиняли всякой галиматьи лет на триста вперёд, чтобы уж всегда под рукой иметь на всякий разный случай.
не так много… если вы о Яхиной, там качество обращения к фактам — ещё ниже солженицыснкого.
доверия тут ноль. Солжа воспринимали только потому что сиделец — он попал в волну «развенчания культа» и хитрого «покаяния» Хруща через взваливание ВСЕХ репрессий на Сталина — вот тут они и сошлись, в пункте назначения врага/ответственного. не будь «оттепели», не было б Солжа. тот же Шаламов — уже иначе воспринимался, хотя и в том же контексте — но человек куда более цельный был, советский, хоть и троцкист)
В точку) Твардовский это понял быстро) Хрущеву это было необходимо , и про цензурные сложности — вранье. Впрочем, есть еще тупые почитатели этого махровейшего графомана. Вбито в голову крепко. Спасибо Ингвару — у него замечательные яркие статьи
С Солженицыным давно всё ясно самым широким трудовым слоям населения. И статья Ингвара Короткова убедительна в своём скрупулёзном анализе текста и в аналогии с Федориным горем.
Позволю себе — не по теме.
На интернет-портале бизнесмена от литературы В. Огрызко помещён ряд материалов-откликов на гибель Михаила Бойко. Под откликом Кирилла Анкудинова, озаглавленном «Михаил Бойко, зачем ты дал себя убить?», я хотел оставить комментарий. Не получилось: видимо, я там забанен.
Приведу его здесь:
«»Михаил Бойко, зачем ты дал себя убить?»
Кирилл, это неверная постановка вопроса. Зачем, зачем… Перефразируя Лермонтова: а он, мятежный, ищет смерти, поскольку в смерти есть покой.
Правильная не зачем, а отчего.
Тысячи парней и мужиков гибнут в развлекающейся, в повышающей своё благосостояние, разъезжающей по всему миру и белу свету — короче, летящей под откос — России… Кому их жалко?
Путины, если приходят, то надолго.