Ахиллесова пята поэта

14 апреля 1930 года покончил с собой Владимир Владимирович Маяковский — великий советский поэт-футурист, один из наиболее значимых поэтов XX века. Классик советской литературы, в стихотворном соцреализме — первопроходец. Помимо поэзии, ярко проявил себя как драматург, киносценарист, кинорежиссёр, киноактёр, художник, редактор журналов «ЛЕФ», «Новый ЛЕФ».

И вот, собственно, при всех этих несомненных его ипостасях, был Маяковский мужчиной. С кем-то беспощадно-брутальным, с кем-то нежно-покорным. Вы поняли, наверное, что речь о Лиле, о кличке «Счен» (щенок), которая использовалась ими обоими в переписке — тому был исторический повод, поскольку упоминаемая в поэме «Хорошо!» собака Щеник не пережила описанных поэтом голодных лет. А вот Маяковский сам остался для Лили Сченом…

Трагедия его самоубийства простирается далеко за пределы обыденных представлений о любви и одиночестве, о взаимности и отверженности. Конечно, причина нажатия на курок подлинная, непосредственная, живая, очная, эмоциональная — была в Веронике Полонской. Однако — и за пределами личного накопилось… Ещё и слишком тихо, невзрачно прошедшая выставка к 20-летию работы пролетарского поэта в будущем здании Союза писателей СССР на улице Воровского (с 1992-го — Международного Сообщества Писательских Союзов, Дом Ростовых тот самый), дурацкий вопрос какого-то юнца: «Маяковский, когда вы застрелитесь?» (имел в виду синопсис судеб великих поэтов — было это, скорее, шуткой, не очень удачной, но никак не всерьёз…)

Валентин Катаев пытался в «Алмазном моём венце» с максимальной точностью воспроизвести последний вечер Маяковского — у него в гостях, в Камергерском переулке, кажется… Любовь Командора к Веронике была явной, плещущей за обывательские пределы, конечно, как всё у Маяковского — он был не просто экстраверт по понятиям будущих психологов, он собственный стиль («стилО») экстраполировал на всё в собственной жизни.

Командор не умел скрывать чувства — вся эта прошляковая дореволюционная практика времён «незаконнорожденныхъ», «адюльтеровъ» и прочей экзотики — представлялась ему смешной. Именно поэтому он воспевал семью нового типа, где моногамия не была приоритетом — главное, взаимопонимание, главное, единомыслие, устремлённость всех к единой цели (к коммунизму). «Ося, Лиля, я и собака Щеник» — как с доброй иронией описывал он свою семью времён Гражданской в поэме «Хорошо!». Здесь исключаются и такие частнособственнические пережитки как ревность.

Свобода любимого человека — безусловная ценность, о которой писал ещё Маркс, — счастье любви это не замыкать, не ограничивать, а счастье освобождать. Ибо только предельно свободные в своём выборе личности дорожат друг другом — дорожат не по долгу, не по принуждению какому-либо, пусть и сугубо моральному, а в восторге от всевозможного общения друг с другом. И вот эту теорему надо доказывать каждый день, как писал уже Григорий Горин. Не бывает, не должно быть любви инерционной, остаточной, фоновой, в рамочках «супружеского долга». Только такая, ничем не ограниченная любовь станет небывалым «энергетиком» в строительстве коммунизма. Вот был идеал Маяковского, вот идеал той новой «семьи» (поскольку и сам этот феодально-буржуазный институт размывался новыми общественными отношениями — см. «Происхождение семьи и частной собственности» Фридриха Энгельса), идеал любви-товарищества по Коллонтай, которую он воспевал стихами.

Так они и жили с первооткрывателями его таланта Лилей и Осей, ближайшим соратником по ЛЭФу — теоретические статьи Осипа украшали журнал «ЛЭФ» 1925-1927 года, например. Лиля была свободна в любви, но в необходимый ей и ему момент возвращалась к Командору: «сверяли часы», советовались, она как никто ценила его достижения, но критиковала и провалы. Так, кстати, родилась поэма «Про это» — волею в воздержание его ввергнувшей Лили. И Маяковский в своих вояжах мог влюбляться в Яковлеву в Париже, мог становиться отцом в США… Предельная свобода, как у самолёта, как у «Летающего пролетария» (поэма). Но вот если «самолёт» перестаёт двигаться вперёд, если начинает его прельщать прежнее мелкогабаритное, «медленное» масштабирование взаимных чувств, он падает.

С Вероникой Витольдовной Полонской так и вышло — стройная, балетная юница готова была, как нынче смешно выражаются, «встречаться» с Маяковским, но вот жить с ним она не хотела. Потому что у неё были «свои» рамочки, она была замужем за Яншиным — увы, общественная мораль (нравственность, если быть точным) играла и в те времена роль немалую, причём инерционная мораль-то эта была досоциалистической по сути, вот идеологическая сторона трагедии самоубийства поэта.

Командор гулял с Вероникой долгими вечерними часами по Москве, встречая друзей и не таясь — все восхищались парой этих высоких прохожих. Вот это ей нравилось, это было ещё и прогрессивно в силу отторжения обоими эйджизма (понятия такого ещё не было, но предрассудки были: он почти вдвое её старше)… А когда он потребовал по сути вступить с ним в брак, переехать к нему на Лубянку, Полонская «дала задний ход», как теперь выражаются. Не хотела так сильно и незаслуженно огорчать душку Яншина — который действительно был замечательный человек.

Вот такая для Вероники вышла «вилочка»: с одной стороны милейший супруг из поколения ровесников, с другой — старший, известный товарищ, которому стало по весне мало просто физических отношений, которого потянуло в прежние масштабы моногамной семейности, в «канареечную клеточку», что он сам разносил вдребезги всем своим творчеством и судьбой поэта. Катаев описывал их последний вечер «на людях» (Вероника была в числе мхатовцев у него в гостях) как нечто, наэлектризовывающее атмосферу. Маяковский тогда переносил грипп на ногах, у него была температура, при этом за столом, как тогда водилось, пили вино, курили, то есть здоровья ему явно не прибавляли. И в этой атмосфере он лихорадочно и почему-то весело перебрасывался с Вероникой записками — некоторые из них Катаев, передавая, успевал прочитать. За подробностями — в «венец»…

Катаев чувствовал, как и остальная молодёжь за столом, что Маяковский и ироничен и весел как-то непривычно, горячечно, шутки его казались жестокими и одновременно самокритичными. Ощущалось утомление болезнью, какая-то безвыходность для него (в переписке этой усиливающаяся). Уходя от Катаева, Маяковский прильнул к его лбу своей угрюмой, небритой, прокуренной щекой, и Валентин почувствовал его жар…

Уходил Маяковский поздно, отдельно от Полонской (что, видимо, было тоже её то ли кокетством, то ли публичным отчуждением) — то есть в тот день он спал очень мало, был и чисто физически вымотан. Одна из записок тех назначала встречу по утру. Дальнейшее известно по минутам: их объяснение, она спешит в театр, он хочет дать ей деньги на такси, но ей важнее поскорее выйти из этой морально спёртой атмосферы, она на лестничной клетке слышит выстрел, вбегает назад, видит ещё силящегося приподняться Командора с пистолетом в руке, кричит ему «что вы наделали?!» (да, она была с ним на «вы» — тоже штришок… «товарищ Бендер»…)

Необыкновенно нежная натура поэта, жаждущая ежедневной любви и приятия, сугубо домашней по форме подпитки женственностью и пониманием — конечно, была уязвима. Политически непримиримый со всем буржуазным Маяковский, увы, имел эту Ахиллесову пяту личного — о чём немало книг написано, включая странноватое, антикоммунистическое, но психологически глубокое «Воскресенье Маяковского». Да, в тот момент Лили не оказалось рядом, она-то его бы и поняла и привела в конструктивные чувства…

Потому так переживала Лиля Брик у его гроба, это (не «на люди») была величайшая потеря в её жизни — жизни музы многих. И именно она потом возвела Маяковского на должный пьедестал, не поленилась, прошла все административные ступени к этому постаменту — лично Сталину написала и добилась той знаменитой резолюции, после которой стали издавать стихи Счена миллионными тиражами. И с той же резолюции осерчал на вождя Пастернак, привыкший уже к лидерству в отсутствие Командора (настолько осерчал, что в процессе написания «Доктора Живаго» искренне, убого как-то радовался его смерти, что отразилось в переписке).

Провожала Маяковского в футуристическом гробу вся литературная и пролетарская Москва — тысячи. Реакция на его самоубийство самая точная в тот исторический момент была у Павла Панченко:

В.В.Маяковскому

Сердце поэта упало навзничь,
И захлебнулась песня.
Ваше слово,
Товарищ маузер,
Сказано неуместно!
Только подумать...
Всё выше пламя,
Пламя стены Кремлёвской,
Пламя стены,
У которой плавил 
Песни свои
Маяковский.
Только подумать...
Гудят комбайны...
Дым над страною, искры...
И -
Донесло до степных окраин 
Не голос его,
А выстрел.
Что же, страна!
Молодыми славься,
Чьей силе под блузой 
Тесно...
И ваше слово,
Товарищ маузер,
Сказано... неуместно!
Сердце завода не знает пауз,
Бьётся 
В победной 
Сшибке...
Ваше слово,
Товарищ маузер,
Сказано... по ошибке!

"Известия", 16.04.1930

ЖИВОЙ – С ЖИВЫМИ!

Талант приходит, чтоб творить иначе,

для вялых духом труден он и дик,

как для ленивых школьников – задача,

как для хромых – подъём на горный пик.

Таланту было в тёмном царстве тесно,

глумились обыватели над ним.

И в бой неравный он бросался честно:

талант с бесчестностью несовместим.

Таким он был. Из всех таких – таковский,

на деле приравняв перо к штыку…

Вот он идёт, Владимир Маяковский,

вышагивая за строкой строку.

На звук, на крепость проверяет слово,

губами чуть заметно шевеля.

Земля насторожилась. Ждёт земля,

чтоб это слово грянуло громово,

впервые в жизни сказанное вслух,

зажглось в стихе, доселе небывалом,

зарокотало океанским валом,

подбросив к небу освежённый дух.

Борец всерьёз – а не фрондёр салонный,

тот, кто бунтует лишь «от сих до сих», –

всю страсть, всю нежность

он вложил в свой стих,

всю боль, что истерзала миллионы…

Он испытал её… По острым граням,

идя незащищённою душой,

сам был изранен… О, как был изранен –

плечистый, страстный и всегда большой!

Борец устал. И неподвижно лёг.

Но разве стих его замолкнет немо?

Его последний труд – не эпилог,

а «Первое вступление в поэму»!

Где жизнь – ключом, где – буча боевая,

перемешав листки календаря,

он входит к нам, пласты времён взрывая,

и как живой с живыми говоря!

Давид Кугультинов (перевод с калмыцкого Юлия Нейман)

Убийцам Маяковского

Стоит бубновая осень,
такая блудная осень,
умаялся я за трелями…
На поляне лысин
удивительные росы,
Маяковский, когда вы застрелитесь?

Всем вам,
всем вам,
с серой Сеною непросеянных мук,
посвящается моя сепия губ.
Подлецы прилизались
по лицу не вязалось,
что подлец есть подлец.

Лили злобу и зависть
и, презреньем плескаясь,
кто-то к сердцу подлез.
Притаился и замер,
от него на душе
пахло рыжей Рязанью
ненамыленных шей.

Ох, тепло мне,
тепло мне,
только сыро
с дураком,
как с дипломом,
ойкать в сытость.

Понимаешь, мы когда-то осень кончили,
перевидев боль по слякоти шальной,
это наши опечаленные очи
арестованы кровавой тишиной.

По тропинке пляшет с палочкой Исусик,
ах, осиновых крестов все прибывает.
Ах, Исус, ты первый гвоздь им, каждой суке,
душу взвывшую да к небу прибивают.

Сколько голых ты прибил, нет счета им,
он потерян, словно счет подлецам…
Грустью, варварством идут крещеные
за сиренями сердца созерцать.

С мордой матовой, опухшей, ухают,
кроют матом богородиц кухонных
и с разбитыми очами-окнами
над святою рассветают водкою.

Темному до палача ― шаг,
телкою мычит душа,
трижды битой тишиной,
ногами ― молока ей!

Я, старуха с рваным ухом, надою,
я пощечин ранним утром надаю.
Бо-го-ро-ди-ца!
Пусть не родится.

Ах, по скулам деревянным валит пот,
я отбила, я отбила руку,
у курносой у избы из карих пор
словно черт, повылезал уголь.

Ага! А гад тайгою пишется
и в гладиолус не надышится…
Загадываю я на гада ―
дай карты.

У поэта была
последняя осень
и последняя зима,
предсмертным снегом застеленная…
Маяковский,
когда вы бросите?
Когда вы
застрелитесь?!

Леонид Губанов, "Волчьи ягоды"

отчего так «счастливы» поэты
все наперечёт в двадцатом веке?
на распятьях женских вы, коллеги,
думаю об этом я весЕнне…

на горячем турнике висит Есенин,
ждёт шагов восторженной особы,
всё слабее руки, всё сильней на шее
сжатие любви его до смерти

а она всё не идёт

та она, что в каждой биографии,
словно ложе щедро стрОфно выстланной
да пулями затОченной,
улыбается за томным многоточием
и бежит из хватких рук поэта
гнёздышко свивать где поспокойней.

Маяковский выругал Серёжу
дабы не качал костей мешок,
но и сам отказа от Полонской
вытерпеть не смог, нажал курок.

много ли просил поэт-громада
у изячной женской половины?
просто вместе жить и просыпаться,
чтоб сбривать заслуженно седины
рядом с моющейся любящей женой…

стоп: поблажки нам такой
не позволит профсоюз поэтов,
счастья личного обыденной ценой
платим мы за пение сонетов…

расцветал жилой двадцатый век,
шелестели дни шестидесятых,
к дому на Садово на Каретной
Леонид Губанов шёл хмельной.

ах, Алёна, сероглазый грех…
предпочтёшь мулата, Стаса Намина,
не осудит ведь уже улыбка мамина
и уйдёт в бульвар стихов поэт

и в семейный новостроек мир
скроется Губанов в Тёплом стане
но другим, увы, уже не станет
в 37 умрёт, как подобает им

как подобает нам…
в весне теперь миллениума
я, натыкав пальцем СМС,
признаюсь всё в том же:
жду и верую,
where are you?! –
компьютер МТС передаёт…

но тот же всё ответ
губы ко франсё уже привыкшие
сообщают:
не твоя ВерА, Париж уж ждёт,
теремок и мужняя постелька,
ни к чему твоя стихов истерика…
и уносит счастье самолёт

ты не Лиля Брик и я не Маяковский,
хоть Владимирович, сын его по стилю,
любование своё пишу пастелью,
в ложе грёз лелею ведьму милую.

сто романов пушкинских не надо:
на все сто одной бы быть любви,
но ни быта, ни комфорта ради –
ради буквенных телец моей крови

8.04.05

Дмитрий Чёрный

Иллюстрация — «Сидящая натурщица», В. Маяковский, 1912