Автор: Ленинградец Сантери Матяш известен нашей аудитории как поэт, прежде всего. Хотя, недавно он стал знакомить нас и с прозаическими своими опытами, опытами интроспективной ретроспекции на столь внушительном расстоянии, что сама зрительная способность (обилие неподдельных подробностей, примет времени) вызывает глубокое уважение. Его муза — родом и из вольной Ингрии, и из «Калевалы», и из Карьялы (Карелии, что раскинулась вокруг Ладожского озера), она природо-сообразна, пропитана здоровым северным духом… Отсюда специфическая красота этих весьма ёмких, немногословных стихов — без куролесицы, опциональности, необязательности эпитетов. Некоторые стихи кратки и функциональны, как танки (в японском смысле). Эпитет — не чтоб размазать, чтобы пригвоздить. Для общей видимости.
Читатель «ЛР» знал в основном лишь с природой беседующего Матяша. Однако он охотно, хоть и редко, пишет и о политике — тем непререкаемым Эзоповым языком иронии и фантазии, которым владели немногие советские «эстрадники», повергавшие громадные залы в катарсический хохот над наболевшим. Духом самостоятельности, непоколебимости, непокорности дышат его стихи гражданской направленности — преисполнены Воли в философском смысле. Потешными они кажутся только на первый взгляд, хотя описываемое ими — болезнь общественная, осознаваемая немногими. Имя болезни этой — верноподданство. Одна она не случается, поэтому присадкой к ней — низкопоклонство. Перед властью просто потому что она власть. И только острый, алмазно-копьёвый взгляд поэта подчас может точно указать место поражённой социальной ткани, чтобы успеть изъять некроз. И великий поклон талантам любым, не только литераторов — за эту отвагу.
Те же, что по-кобыльи кивая головами чалятся в царёвом обозе, не только «жизни вечной» в социальном измерении не обретут, они уже современниками презренны есть. Вылизывать просиженный Бессменным трон не только своими, но и классиков языками, подборочками цитат (самые подходящие из которых малопросвещённый царёк тотчас берёт на вооружение — Панковы не дадут соврать) — не доблесть, а позор, от революционных традиций отечественной (да и всей прогрессивной мировой) словесности — отторгающий. Но лизоблюдам кажется иное — что они вот сейчас-то, запродав временщику задёшево «милитариста Пушкина» или «патриота Достоевского» (в тот период, в «Дневнике писателя» он ещё и открыто антисемитом был), становятся на некий пьедестал «предков»… Нет, господа, вы — тлен. И каждый поэт не с маленькой буквы самим существованием слова своего будет это высвечивать, контрастно.
Д.Ч.
Совень Совы полёт нелёгок, Жизнь трудна, Зато смеёшься ты - И по волне скользит луна, И замирает море Словно сердце, Когда ты рядом Отведёшь глаза. *** Декабрист на подоконнике торчит, Я Гекаты разбираю шёпот, И окна вытапливаю лёд В ночь, которой будет сон зашит. Я проснусь, я в белый свет войду, Оставляя тени тёмный ропот, И словам уча из нови рот, Тем словам, что отведут беду. *** Сараи, крапивы, рябины И падший к реке косогор, Здесь жили и были любимы, И жизни крепили раствор. Да, время под сереньким небом Сдвинуло бывшие дни, Прогорклым забило рот хлебом И сны осмеяло любви. *** Обмякнет вечер у залива, В тоннель метро загонит холод, На ужин хлеб да горсть оливок, И по тебе, далекой, голод. Не наверстаем час упорный, И каждый вечер оборвётся Во хлеб доступный - смысл топорный, С тоской в довесок, что даётся. *** Вот выцвела весной равнина, Так мало красок, много неба С обрезаньем случайных линий Распахнутой земли без хлеба. По придури - не понарошку Весны, тебя не причаститься - И губ не разомкнуть гармошку, И плотью в плоти не разлиться. Весна, весна - всё наважденье Бесплодное, и ты - морока, Души пред духом униженье , Без правды влас у ног пророка. *** Мы могли бы жизнь прожить, И, наверно, проживём, Разобрав любовь, как снедь. Что стесняться в ночь за днём? Мы могли бы умереть, Но, наверно, не умрём. Есть же рифма к слову "смерть", Значит смерть мы обойдём. Не могли мы не любить, А любовь - не явь, не сон, А рассказ про то, что быть - Быть одним - не быть вдвоём. *** Здесь асфальтом пахнет лето, И цементом, и полынью, И нечаянным рассветом С прошлогоднею былинкой, И трудами, и надеждой, И белёной занавеской И степною Белой Вежей С песенками Айны Вески, И транзисторным простором С приоконной керосинкой, И дверей раскрытым створом Перед юною грузинкой... Ржавой бочкой, сигаретой И любовною истомой - Отчего ж и этим летом Ты осталась лишь искомой? Тебе Я тебе отдам всё время, Может, час, а, может, жизнь, И, возможно, даже семя - Хочешь вверх, а хочешь вниз. Расхохочется свидетель, Разнесёт на целый свет - У народа есть приметы И сноровка, память лет. Мы же с вмятиной народной, Со свидетельством его, На холуйство только годной, Обойдёмся как с ничто! Пусть над миром гордо реют Наши флаги-телеса, Что святое семя сеют В их покорные в глаза. Почти классический сон Меня прельщал сатир Кабаев, Я шёл за ним и тих и нем, Он вёл меня среди сараев, Касаясь разговором тем, Мне совершенно незнакомых, Превратностей мужской любви И дружбы странностей искомых, И таинств в чаемые дни. Я не нашёлся, что ответить, А он уже в крапивы пал, Раздвинул чресла - дряхл и нежен - И девственность мою взалкал. Но я ответил: нет, не стоит! Не к похоти твоей рождён, Богов вниманьем удостоен, Не попаду я в твой полон. Ты сам, играя у потока, Осину с ивой обретёшь, Я ж сохраню себя до срока, А ты сараями пойдёшь! Иди, сатир, иди к Алине, Её в крапиву увлеки! Она тебя с себя не скинет, Как уды выпятив соски! Пусть каждой твари будет пара, Я Афродитовый престол Не разменял, - да что за чара - Кабаева дыра и кол? Он за кого меня считает? И за кого меня берёт? Сатир, козёл, старик Кабаев - Эрота вывих и проход! Меня преследовал Кабаев, Лицо и чресла обегал, Затем исчез среди сараев И сна течение прервал. А я лежал - ошеломлённый, Глаза уставя в потолок, На первый раз живой, спасённый И не утянутый в вод сток. Ткань паутины бесконечна, Пока паук её прядёт, Пока он скрадывает вечность И оскверняет её мёд. Но страха плоть есть тьмы сгущенье, Что нам Кабаев в ясный день? Ночей далёких привиденье И зиккуратов злая тень. Проснуться, встать и отдышаться, Шагнуть в живой людской простор, Где сердцу можно разыграться И где раздастся жизни створ. Сегодня? Завтра? Скоро-скоро Грядёт пленительный рассвет, А бывший страх смешным укором Падёт в ничто бесславных лет.
