Звезда и невезение Николая Ерёменко

Есть такие актеры, которых зрители любят за внешность, а они сами ненавидят эту поверхностную, отчуждённую любовь всей душой. Николай Ерёменко был именно таким. Миллионы женщин сохли по его зелёным глазам и хрипловато-низкому, проникновенному голосу, а сам он мечтал, чтобы его полную умных нюансов игру воспринимали не мелодраматически, а всерьёз. Но амплуа красавчика преследовало его всю жизнь, как проклятие.

Родился он зимой 1949 года в Минске, в семье, где воздух был пропитан кулисами и гримом. Отец — народный артист СССР Николай Николаевич, мать — звезда Национального академического театра имени Янки Купалы. Мальчик рос среди бутафории вместо игрушек и наблюдал за актёрами часами, так что вопрос «кем быть» перед ним даже не стоял.

Получив аттестат, он рванул в Москву покорять ВГИК, но приёмная комиссия встретила его холодно. Секретарь даже не подняла глаз: «А вы, молодой человек, опоздали. Приём документов закончен вчера».

Коля почувствовал, как земля уходит из-под ног, ведь он приехал из Минска специально, поступать. Правила есть правила, и по бюрократическому, не по гамбургскому, коего он ждал, счёту мечта рухнула в одну секунду.

Отец, узнав о фиаско, не стал его жалеть, а только усмехнулся: «Ну что, Коля, Москва слезам не верит. Поехали в Минск, у нас свой театральный есть».

Но упрямый парень и слушать не хотел — его манила только столица. И, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Через год курс набирал Герасимов — тот самый режиссёр, который когда-то открыл дорогу в кино и его отцу.

И к нему попал и младший Еременко, конечно, не без помощи папы. Однако назвать это блатом было бы банально, в данном случае и отец за сына отвечает, и сын за отца — династия!

На экзаменах выкручивался обаянием и природной смекалкой, но педагоги его любили и прощали пропуски. Был один человек, которого Коля слушался беспрекословно — только на лекциях Герасимова он присутствовал всегда, не пропуская ни слова. Однажды мастер подозвал его и сказал: «Из любого умного человека можно сделать профессионала».

Первая любовь и малиновые пятна

Работа в телефильме «Красное и чёрное» стала для Николая настоящим прорывом — роль принесла ему бешеную популярность. Миллионы зрительниц вытирали слезы у экранов, а следом фильм покорил и Европу. Хотя сниматься он начал гораздо раньше, ещё студентом, но роли доставались однотипные — режиссёры видели в нём только легкомысленных красавчиков. А он и правда был красавец: открытая улыбка, непослушные кудри, зелёные глаза и голос — низкий, обволакивающий, от которого девушки теряли голову.

Особое место в его сердце занимали только четыре Наташи: Бондарчук, Гвоздикова, Аринбасарова и Белохвостикова. В последнюю он был по-настоящему влюблён, и это случилось на съёмках «У озера». В картине он должен был просто поцеловать Наташу и завалить её на постель. Но для конца 60-х это было на грани приличия. Говорят, что поглазеть на съёмки сцены собралась вся группа.

После съёмок Коля принялся ухаживать за Белохвостиковой, однокурсники завидовали, а девушки вздыхали. Но Наташа принимала его знаки внимания, улыбалась в ответ. Однако держала дистанцию — то ли учёба выматывала, то ли интуиция подсказывала, чтобы она держалась от него подальше… Но когда фемины были к нему неблагосклонны, судьба была милостивее.

Шикарная роль у Николая Ерёменко была в двухсерийной ленте «31 июля» — фактически полноценной рок-опере, разыгранной на киноэкране. Вот где его таланту, потенциалу не просто красивой (смазливой), а умной и обаятельной именно интеллектом игры преставился великолепный шанс реализоваться. Художник, влюблённый в созданный им женский образ, философ далёкого и, увы, всё ещё буржуазного, корпоративно-просчитанного будущего, оказывающийся в средневековье в поисках настоящей любви — всё это сюжетное буйство было идеальной средой для того, чтоб потенциал этого незаурядного актёра развернулся в полную ширь.

Как каратист убедил режиссёра

Если в учебе Коля позволял себе лениться, то в профессии он преображался в настоящего трудоголика, одержимого работой. Так было и на съёмках «Пиратов ХХ века». Режиссёр Дуров ходил по студии и говорил: «Ты понимаешь, Коля, мне нужен советский супермен. Герой. А ты — беспечный сердцеед. Зрительницы будут влюбляться, а враги — смеяться».

Николай не стал тратить слова на пустые уговоры. Вместо этого он молча стянул пиджак, бросил его на стул, отступил к глухой стене и за несколько секунд выдал то, что годами оттачивал втайне от всех, — уличное каратэ, которое в те времена было под строжайшим запретом. Резкие, будто хлёсткие удары, мгновенные смены стоек, перехваты, уклонения — пластика не человека, а дикого хищника, запертого в клетке тела.

Дуров, не скрывая изумления, присвистнул сквозь зубы и только выдохнул:

— Чёрт побери… Уболтал. Согласен, снимаем.

Вот только вместе с оглушительным успехом пришло и горькое похмелье. Осознание, что его снова воспринимают не как мастера, а как красивую картинку.

Съемки «Пиратов XX века» оказались настоящим испытанием на прочность. Актёр работал без дублёров — сам дрался, сам нырял, сам выполнял трюки, от которых у профессионалов стыла кровь. Часами находился под водой, рискуя заработать воспаление лёгких, а однажды едва не погиб — заклинило снаряжение, и пришлось выплывать без воздуха на последнем вдохе.

Проклятие красавчика

Поклонницы атаковали с невероятной силой: караулили у подъездов, дежурили у театра, бросались под ноги. В письмах они не просто признавались в любви — они вкладывали в конверты пряди своих волос. Тонкие, русые, чёрные, рыжие — всех цветов и оттенков. Коллеги смеялись: «Коля, тебе опять почту мешками привезли».

А потом грянули 90-е. Разруха в великой ещё вчера стране, разруха в кино, начавшаяся с того самоубийственного Съезда Союза кинематографистов, где Сергею Бондарчуку как «сталинисту» устроили аутодафе мелкотравчатые подголоски перестройки (Элем Климов, Сергей Соловьёв, Алов и Наумов), чем сильно укоротили его жизнь. Герои экрана сменились: вместо романтиков — «малиновые пиджаки», вместо благородных рыцарей — криминал. Многие актеры тогда растворились в безвременье, но Николай продолжил сниматься, хоть и в низкопробных боевиках.

В 1995-м Еремёнко решил рискнуть и выступил режиссёром и продюсером фильма «Сын за отца». Это была единственная картина, где он работал в паре с отцом, но и здесь особого успеха не случилось. А годы неумолимо утекали — красавчик прошлых лет погрузнел, располнел, на улице его узнавали всё реже. Друзей осталось по пальцам пересчитать, работа в дешёвых проектах, телесериалах про удачливых буржуев и их рабов-дальнобойщиков, приносила тоску, жизнь превращалась в серую ленту.

И здесь, в последнем своём фильме Николай фактически играл не выдуманного персонажа, а собственную истерзанную душу — мужчину, который заблудился в лабиринте отношений, задыхается от рутины, мечется между чувством вины и отчаянной потребностью любить, не предавая при этом никого, включая самого себя.

Он ушёл из жизни в том же 2001 году, через 11 месяцев после кончины отца. Так и прошли они по жизни вдвоём, как в названии фильма 1995 года. Ему было всего 52 года. Слишком рано, слишком внезапно.

А как вы считаете, товарищи? Можно ли в наше время быть по-настоящему счастливым, когда ты популярен, но внутри — одинок? Или одиночество артиста — это всегда расплата за любовь зрителей, которые видят только роли, персоны, но не его самого?

Антон ВОТРЕЧЕВ