Автор: Год смерти короля рок-н-ролла (Элвиса Пресли) стал и годом рожденья Joy division, английской группы, самой, наверное, важной после «Битлз», хоть и не столь знаменитой. Если быть совсем точным, Joy division родились в 1976-м на манчестерском концерте Sex Рistols, где все будущие участники и перезнакомились.
Joy division открывают эру пост-панка, пост-музыки, пост-революции. Как бы обидно последнее ни звучало.
Ни радужной эйфории шестидесятников, ни помпезности рок-идолов семидесятых, ни отчаянной антибуржуазной злости панка. Простые брючки-рубашечки, обычные стрижки, сумрак сцены с выхваченным из тьмы бледным человечком, почти тенью, странно пляшущей, подобно подвешенной марионетке, слабый, бесцветный голос которого («языковой остров», нулевой градус души) доносящийся, кажется, из такого мрака, где ещё не бывал никто, выговаривает вещи, от которых становится не очень-то по себе…
«Если мир расколется, трещина пройдёт по сердцу поэта», заметил как-то Гёте.
Йэн Кёртис был, несомненно, тот самый поэт:
Моменты, предающие нас Пути, ведущие к солнцу И саморазрушенью Спор за правду И ты, занимающий сторону в споре… Посылая смиренно запрос о прощеньи Куда-то далеко за пределы тебя и меня — Сердце и душа - в огне... Бездна, которой живо Творение Цирк, укомплектованный дураками, Основы, которые держат века, Подрывая их корни, Не хуже доброго кулака. Но когда хаос вернется и предъявит свои права Приперев к последней стене - Сердце и душа - в огне... Существование… Но что оно значит? Безусловную ценность моего бытия? Но вот, моё прошлое перетекает в будущее, А настоящее - ускользает. Душа и сердце - Кому-то из них - Сгореть.
Кёртис был поэт, возможно, единственный настоящий поэт в рок-музыке (тут мы ещё как поспорим — легко улавливаемые интонации Джима Моррисона в его песнях говорят о другом, о предшественнике, — прим. ред.). Поэт, имеющий свою подлинную экзистенциальную тему. Эта тема: распад личностной целостности, которую в вышеприведенных строках олицетворяют душа, разделённая с сердцем, а в другой — страх и ужас — то есть то, чем душа и сердце ещё могут дышать, чем они ещё существуют…
Как настоящему поэту, жить Кёртису было мучительно. Особенно, в депрессивной атмосфере индустриального севера Англии, в годы победившей «революции сознания» на ледяных сквозняках смерти культуры. Круг чтения: Вордсвод, Достоевский, Ницше, Кафка, Берроуз, Гинзберг. История Второй мировой.
Кстати, Joy division (контора или дивизион радости) — так в романе Кароля Кетински «The House Of Dolls» («Дом кукол») назывался публичный дом в немецком концлагере. Таким вероятно и было самоощущение контркультурного революционера на пороге 80-х. Голая, загнанная в застенок и бьющаяся в конвульсиях сердца душа — это почти не метафора, Кёртис страдал эпилепсией, и припадки порой случались прямо на сцене… Его поведение на сцене потом копировали многие, однако никто из них эпилептиком не был.
Лучше всего самоощущение группы передаёт знаменитая фотография Антона Корбайна, на которой четверка Joy division спиной к зрителям стоит наверху уходящего вниз эскалатора, словно перед спуском в инферно…
Этот мучительный, осыпающийся путь над пропастью, балансирование на границе ночи продолжалось всего около трёх с половиной лет и закономерно кончилось катастрофой. В закрывающей последний альбом «Closer» песне, полной невыразимой, бездонной печали, Кёртис своим бесцветным голосом выговаривал:
Вот эти юноши, и вся тяжесть на их плечах, Вот эти юноши, но где радость их жизни? Мы стучались во врата самых мрачных адских палат, Пока они нас не впустили… А после отрешённо, откуда-то издалека, Видели себя как картины: Вырождение и боль В одиночной камере отчаянья - Всё, что было вымолено нами. Где же они теперь? Где же они теперь? Где же они теперь? Где теперь эти души? Мы были там, где утратили наши сердца навсегда, Получив взамен страх и крадущийся по пятам ужас, Их ритуалы возвращали нас к началам наших скитаний, Но двери с грохотом захлопнулись Перед нашими лицами… Где же они теперь? Где же они теперь? Где теперь эти души?
Вот краткий, точный, ясный, сухой (нулевой градус души) метафизический репортаж о прошедших (тридцати, вероятно) годах контркультурного бунта. Песня (которая так и называлась Decades — десятилетия), в которой Кёртис отпел не только себя, но, наверное, и все свое поколение, повесившись у себя дома (ему не было 24-х) за день до начала первых американских гастролей, которые, подобно первым американским гастролям «Битлз» (из США Joy division дважды приходили предложения на миллионные контракты, которые они просто проигнорировали) обещали стать триумфальными…
Владимир МОЖЕГОВ
От редакции: Чтобы стать вполне оптимистом, надо для контраста погрузиться и в отчаянье… И если оно будет чужим, дружески протянутой тебе, пугающе мягкой, холодеющей рукой — что ж, это лучше, чем собственное, которого, может, не познаешь никогда. И группа Кёртиса — как раз такой друг.
Записавшая всего два альбома (третий выпущен уже после самоубийства Яна), она встала во главе направления, которое окрестили научно пост-панком, хотя развивалось оно одновременно с панком, небольшим отставанием. Однако на первом альбоме, на Unknown pleasures есть и вполне панковские, не минорные песни — например, Interzone. Впрочем, обще-пессимистического настроения они не меняют. «Чёрный» альбом на фоне «белого» — ещё не самое дно всей этой задумчивой печали, о природе которой стоит, конечно, подробно поговорить.
«Ярк Ятис умер у вас на глазах…» — из песни о рок-самоубийцах «Гражданской Обороны» вспоминается строка в таком «кривом» аудиальном прочтении. Это было, в конце 80-х, первое упоминание — имя слышалось именно так. И я думал почему-то, что Егор Летов имеет в виду какого-то прибалтийского деятеля рок-андеграунда, которого мы ещё не знаем… А песня-то была как бы призывом к слушателю — «а все вы остались такими же!» — мол, уходят рок-поэты, таланты, остро ощущающие контрасты и несправедливости мира самовольно уходят, а мир — не меняется.
Потом, кстати, парабола собственного творчества выведет Егора в «Русский прорыв» (1994-1998), где слово «революция» будет пониматься предельно конкретно: если мир катится в позапрошлое, надо останавливать его, революция надобна… Вот на этой дилемме и стоит заостриться, так сказать. Потому что в ней — весь феномен вышеупомянутой Владимиром «постреволюции», то есть и «выученного бессилия», и социального пессимизма и т.д.
Чем же нашего, русскоязычного слушателя так «цепляет» голос Кёртиса? Этот вопрос занимал меня примерно со второй половины 90-х, когда мы с соавтором по группе «Отход» Филиппом Минлосом синхронно «подсели» на эту группу… Голос многое объяснял даже в нашей слякотной зиме, к слову.
Весь секрет в душевности и проникновенности. Да, холодный, да, отстранённый (это и будет канон постпанка), однако не бездушный — весь в своём охлаждении распахнутый слушателю, словно сквозняку, — вот каков голос Кёртиса. Его искания смысла начинаются с доверчивости, а не с заведомого недоверия к миру — к миру людей, который людям лучших намерений не удалось переделать в конце 60-х (а выступления студенческие и молодёжные проходили не только в США и Париже, но в Италии, например, — почти на грани революции, — правда, без партий революционного типа). Отсюда вывод первого альбома — песня Strangers. Мы — путники в поисках дома…
Интуитивно Летов всё верно понял, взывая к слушателю, призывая не оставаться «такими же» (не уверен, что он дословно разобрал к моменту написания той песни все тексты Joy Division) — это не просто творчество, не просто экстраполяция неких поисков и находок, это — изменение себя, своего сознания собственными же песнями. Себя — в первую очередь. Здесь не было ничего актёрского, от искусства в исполнительском плане — почему это именно постПАНК, а не что-то другое.
Увы, этот инверсивный, интровертный вектор — саморазрушительный по определению. Вот откуда родом глубочайшее заблуждение и первого поколения советских перестроечных панков (с переходом в гранж и глубокое понимание депрессивности уже этого направления), что саморазрушение — есть наиболее честное, краткое бытие в несправедливом мире. Это неверно применённая к себе как раз та энергия, что должна была, объединяясь с аналогичными энергиями так же критически мыслящих — разрушать источники несправедливости, а не самих себя! Бить буржуев, кратко говоря, а не себя самоустранять.
Этот важный рок-исторически момент — надо зафиксировать, осознать именно нам и именно сейчас, когда рок-палитра в ретроспективе её и «каверном» воспроизведении размазалась до бессмысленности. Ведь на этом же императиве и держался тот сперва унаследованный постпанком панк-примитивизм, что был своего рода иносказанием экспроприации экспроприаторов на фоне английского консерватизма и консерватизма уже собственно-рокенролльного.
Панк — уже был сублимацией, а не революцией, выпуском энергии классового и молодёжного антибуржуазного кипения «в свисток». Но в нём был здоровый, даже жизнеутверждающий протест: жить долго, жить назло (что Джон «Роттэн» Лайдон и делает, кстати) буржуа, перефразируя больничное восклицание Маресьева из повести Бориса Полевого. Постпанк занялся уничтожением, точнее самоуничтожением даже источника осознания дисгармонии мира — а вот это беда бедовая, тут трезвомыслящий марксист обязан, как вылезший из пруда пёс, основательно отряхнуться, пусть и обрызгивая окружающий мир!
Нет-нет, ребята — мы и здесь пойдём иным путём. Мы будем упрямо, неотступно расшатывать глыбы эксплуататорской Системы — пусть десятилетиями, пусть даже поколениями, — но точно не в разрушение себя направим эту электрифицированную силищу, силу взаимопонимания молодёжи. «До основанья, а затем…» — важно понимать, в чём основание. А это уже даёт лишь самообразование, просвещение и т.д. Чему рок может способствовать. Однако и тупичок постпанка важно не упускать из виду.
Стоит учитывать и личные обстоятельства самоубийства Яна. Его брак, начавшийся со школьной скамьи — разрушался. Будучи молодым отцом, он остро переживал классическое «постродовое» охлаждение в их семье. Ей конечно не нравилось его отсутствие дома из-за концертов и студийной работы. Уговаривал жену не разводиться, в общем — действовал как душевный, а не бездушный человек, угрюмый неспроста герой своих песен… Ситуацию усугубляла его симпатия, ещё платоническая но оттого не менее сильная, к журналистке (не так важно её имя, как и имя неудачной жены), которая имела неосторожность вникнуть в его песни — а любому поэту понимание дорогого стоит!.. Добавлялось чувство вины.
В общем в такой вот обстановке безысходности, находясь в одиночестве у себя на кухне ночь напролёт, уже слыша утренних птичек, Ян и решил покинуть сей несовершенный мир. Организм его был тоже в довольно-таки рукотворно-стрессовом состоянии — непрерывное курево (сжатие сосудов) в сочетании с вином и… кофе (расширение сосудов). Казалось, он искал, и не находил какую-то сугубо вкусовую зацепку, чтобы вернуть «вкус к жизни». Слушал на проигрывателе свежий альбом Игги Попа, не теряя связи, синхронности с творческими собратьями… Думаю, мысли о гастролях в США были самыми последними среди мотивации покинуть мир в столь юном возрасте — увы, понимание твоих песен ведёт не всегда в сторону слушателей. А шоу-бизнесу, тогда научившемуся делать деньгу и на таких рок-героях, в мёртвом виде, в виде легенды Ян Кёртис подходил даже более.
Вот такая печальная, но поучительная история. И оставаться «такими же» действительно нельзя — вникая в мрачные прозрения других, учась и на фатальных ошибках этих других, нужно диалектически находить даже в пессимизме мотивы быть историческими оптимистами. Устремляться к революции от постпанковского «долгого апогея сорванной резьбы» — цитирую Летова опять не случайно, эта песня («Значит, ураган!») — фактически его последняя революционная реплика на последнем альбоме.
«Чтоб тебя на Земле не теряли — постарайся себя не терять», говоря иначе.
Д.Ч.
