«Я шла в туннели андеграунда»

Психолог-марксист Лев Выготский в «Психологии искусства», книге, выросшей из его дипломной работы, настаивал на том, что любое художественное произведение имеет (умеет) направлять мысли и чувства (интеллект, аффект) воспринимающего в наиконкретнейшее русло — то есть трюизм «сколько людей, столько мнений» в данном случае неуместен. Эстетическая реакция имеет свои чётко расставленные побудители в произведении…

Вот точно так же на московских поэтов воздействует город на Неве! Язык архитектурный, освоенный по месту жительства, подхватывает в новой пространственной раскадровке мысли, чувства, пары или одиночества — и ведёт, ведёт… Можно сличать целые строфы поэтов одного поколения, да и разных времён, наверное, тоже. Однако сегодня у нас иная задача.

Недавно мы опубликовали первую подборку стихотворений Светланы Сергеевой, которая вызвала небывало бурное обсуждение (обычно стихи — не повод для дискуссий). Отвечая на столь разгорячённое внимание читателей, делаем следующий шаг. Те стихи были посвящены Москве, нынешние — Ленинграду (как мы, советские патриоты, его упрямо зовём). К сентябрю ожидается ещё одна подборка, вновь московская.

ШАРФ АЙСЕДОРЫ ДУНКАН

Как у питерских пышек хрустящи бочки!
На обветренных губках нагуляны корочки.
Все носочки разбиты за первый почин,
Чтобы новые кроссы вздохнули на полочке.

Зазывали на разные нас этажи,
Мимолётных туристов, московских помпончиков,
Но трамвайные плачут по нам виражи,
Поцелуи прикрыты вьюнами балкончиков.

У меня тут без крыши какао с дождём
И способность торчать от ампира и готики.
Это город и город промокли вдвоём:
Два инь-яна под эгоцентрическим зонтиком.

И усатый упитерский в хмурь капитан
Катит музу мою, ни на что не пригодную,
А за ней, словно шарф Айседоры Дункан, 
Развивается лента канала обвОдного.


НОЧЬ ПЕТЕРБУРГА

Ночь в улицах, у ней лихой заряд.
И звёзды вифлеемские горят
Во всех аллеях, скверах, колеях:
Куда идти, которая моя? 

И ничего не держится в душе, 
Ещё три такта, а затем туше
До полной тишины, где только я:
Куда идти, которая моя?
 
И столько есть домов, и столько мест, 
Но не над каждым мой упрямый крест
И свет, в который верю я.
Куда идти, которая моя? 

И то ли жар, а то ли просто дрожь. 
Посеешь ветер - ураган пожнёшь. 
Ночь Петербурга - вифлеемский сад:
Молись - у ней лихой заряд.


НАД ВАШЕЙ РУКОЙ

То ли это Луна, то ли лампа над вашей рукой. 
Облака заполняют пространство, дышите их телом.
За космический хоррор и звёздный душевный покой,
Не за помыслы наши, а только за дело, за дело

Открывает незнание свой расписной гримуар, 
Чтобы хаос прибрать в сотворение нового мира:
Эти руки тенями по небу тянул Ренуар, 
Эти плечи у Вас словно строки Вильяма Шекспира. 

И я знаю о том, что узнать никогда не должна:
Это боги впервые ступают на берег вселенной, -
Где-то там от Луны так жемчужно в тумане бледна
Ваша влажная кожа, покрытая солью и пеной.


ELECTRICITY

Мысль о тебе попала в кровоток,
Теперь по телу протекает с кровью,
Порою проходя сквозь сердце,
Особенно вечернею порою:

Я наблюдаю, как она во мне,
Я наблюдаю, как она со мною:
Как небо в розовом огне
В ковчеге, недоступном Ною,

Вплывает в элеткрисити,
В ошеломляющий неон -
И там, над ним, в верховном сне,
Корпускулами и волной

Вплывает это неземное
И, попадая в кровоток,
По телу протекает с кровью
В сердечный приходя чертог.


ВСПОМИНАЯ КРОНШТАДТ

А вчера ввечеру в этом парке пустом
Мы с тобою так плакали, глядя на свет
Уходящего солнца, о дальнем былом,
Всколыхнувшемся острыми волнами лет.

И тепло ли теперь в этом новом вчера,
Полном облачных мыслей, сходящих дождём
На кленовые руки ночного двора,
Где кончается завтра сегодняшним днём?

Где фундаменты зданий попавшийся в КАД,
Потерявший фарватеры Левиафан
Тихо терпит в своей чешуе, и Кронштадт
Чешуёй прорастает в слоистый туман.

Как расколотый лайнер, идущий ко дну,
Вдруг кончается солнце и тонет в былом,
И прессуется время в стальную струну,
По которой мы вместе идём.


О ГОЛОДЕ И КУЛЬТУРЕ

А в Эрмитаже всё одно и то же:
Ряды божественных почти нетленных
Воротят аполлоновые рожи
От перегруженных культурой пленных -

Где мы идём под вскрики конвоира
По улицам недружественных окон;
Я чувствую, их пыльные квартиры
Хранят безвременья смертельный кокон,

Делящийся на тысячи корпускул,
И там, в каскаде этого распада,
Все сообщения на языке искусства
Летят в участников культурного парада.

А в настоящих окнах зреет лето,
Атлантика шерстит континентальность,
И каждый знак и каждая примета
За гипертекст и интертекстуальность.

...ходите сытым в Эрмитаж


ПРИВКУС МОРЯ

Мне кажется, мечта имеет привкус моря.
О, как же пусто здесь, на парковой мели!
Я шла наискосок, но нет дыры в заборе,
А дальше есть закат, вода и корабли.

И я шуршу листвой, что одолела зиму,
Прикидывая мощь и высоту оград:
Обратно иногда идти невыносимо,
Где прошлые следы и угли от костра.

Прозрачный летний сад: до неба тянут пальцы
Деревья и квадратный доковый бассейн.
Наверно, есть резон безмысленно скитаться
И даже есть резон остаться насовсем.

В чугунных завитках оранжевеют блики
Лучей, что не смогли добраться до волны.
Они моим мечтам сейчас равновелики,
Но выбирать маршрут дальнейший не вольны.


БЛОКАДНЫЙ БИТ

О, эти звёзды в феврале, 
как переспелые плоды - 
я прохожу твои сады, 
невидима среди деревь-
ев, чёрных силуэтов их,
бредущих к берегу Невы
живших к всегда живым
под метроном, под снег, под дых-
ания стальной обрыв
в холодном свете матерей, 
сестёр, не выживших детей. 
Деревья чёрные волхвы - 
их звёзды привели к невы-
жившим всегда живых, 
и звёзды падали под дых-
ания стальной обрыв
к ногам волхвов под метроном. 
И поднимали их волхвы
на ветви на свои. Невы-
плаканный в горле ком:
Нет на планете слёз таких! 
И светят звёзды для живых, 
и чёрные идут волхвы
под метроном, под снег, под дых...


НА КРОМКЕ ПОСЛЕДНЕЙ ВОЛНЫ

Я смотрю на тебя и не верю, что лишь через год
Ты вернёшься сюда весь чужой, не такой и нездешний.
Возвращаются все, отмечая звездой небосвод,
Но поэты не верят судьбе, а себе - ещё меньше.

Все дороги ведут в никуда, и другие они не нужны,
Кроме той, на которой, твоё загорается сердце.
Я напротив тебя, как на кромке последней волны
В этой точке пространства, где кончились прошлые рельсы.

Ты, конечно, вернёшься весною, я жду этот день.
Мы не скажем друг другу "какая смешная потеря".
Расстаются в России... Да впрочем, без разницы, где:
Чем точнее пространство, тем непредсказуемей время.


ВЕРЛИБРОВЫЕ ОРХИДЕИ

Я шла в туннели андеграунда,
Где по обочинам сидели
Наследия Уитмена и Паунда -
Верлибровые орхидеи.

Мне становились всё покорнее
Ботвой блистающие сверху
Анапестов и ямбов корни
Чрез потолочные прорехи,

Такие грязные, шершавые.
Немытые слезой и потами
Шахтеры слова одичалые,
У вас опасная работа

Идти в туннели беспросветные
В синтагматическом угаре,
Давиться смыслокилометрами,
Расти по горизонтали.


ТОПАЗ

Я почему-то вспомнила сейчас, 
Что где-то там, на берегу Невы, 
Я потеряла из кольца топаз, 
Но то кольцо дарили мне не Вы. 

Оно любимым было у меня, 
Сияло лучезарнее других
Лазурным солнцем неземного дня
Посередине золотой дуги. 

Да, я любила по нему гадать
В вечерний час, когда была одна.
В нём можно было море увидать. 
До неземного опускаясь дна, 

Душою плыть, узорами искрясь. 
Быть рыбаком и рыбкой бытия. 
Я потеряла из кольца топаз, 
Который мой, и для меня сиял. 

Я посмотрела и сказала: "Ах, 
Как жаль! - на берегу Невы, -
Как жаль... Какого он коснулся дна? 
Какого дна теперь коснулись Вы? 

И как мне быть? Что выбрать мне сейчас? 
Рубины, изумруд или эмаль?" 
Я потеряла из кольца топаз, 
Который мой. Ах, как мне жаль!


МЕЖДУ ГОРОДОМ И ГОРОДОМ

У нас у каждого по городу. 
И между городом и городом
Летают самолёты бодрые, 
Горят огнями трассы гордые. 

У нас у каждого по времени:
По Рождеству, и по крещению. 
И по культурному течению
Ты золотой, а я серебряный. 

У каждого по расстоянию 
От сна до действия реального. 
От нулевого и до крайнего
Меридиана вся растаяла

Земля до головокружения. 
К дню города и дню рождения
У каждого по воскрешению
И по мечте без разрешения.


ВМЕСТО СЕРДЦА ИСААКИЕВСКИЙ СОБОР

Вместо сердца Исаакиевский собор,
На иконах которого Элвис Пресли.
Я пришла в берега твои, я Христофор,
Вся из цао-московского теста.

Грибоедовский, облачный, мне сотвори
Над своею студёной водицей
Дирижабли и газовые фонари подари,
Что дошли до вечерних кондиций.

Это Адмиралтейской прививки укол
Сквозь бинты облаков над собором,
Где танцует Around Петербург рок энд ролл
Изадора, моя Изадора!