Автор: Есть в нашей широчайшей по оттенкам и направлениям своим рок-музыке группы, имеющие своеобразные постаменты первопроходцев, уникумов. Причём зачастую эти постаменты сами-то группы игнорируют, сбегают с них надолго, презрев какой-либо эйджизм (возрастные иерархии), радуясь возможности общаться на равных с группами, пришедшими за ними следом, сливаясь с ними в только им понятном экстазе непрерывности (неопределимости поколенческих границ).
«Оберманекен» — такая группа, на мой взгляд. Я её в «облегчённом» составе впервые услышал прошлым летом на RAW-фесте, проходившем у Покровских ворот, где и сам выступал. Был озадачен некоей подчёркнутой буржуазноватой театральностью конферанса поначалу, но затем — очарован одною их (второстепенной вроде бы) песней. Давно перебравшись в Москву, проект остаётся узнаваемо питерским, в этом онтогенетическом обстоятельстве косвенно и таинство песни крылось — с пухом тополиным, зеркалами-лужами, коварной весной, пьянящим свободою ветром, самолётами, кастаньетами (!) и каналами. Только когда-либо переживавшие на границе весны и лета хаос взаимного гетеросексуального любования в тех краях, поймут песню. Со всем необъятным, но при этом квадратно-гнездовым, Питером, который считается (из-за основанного в 1981-м Ленинградского рок-клуба) первостепеннее Москвы на данном направлении. Феминное начало в лице обервуменикен Олемпицки Эрте (на фото ниже, натуральная блондинка, кстати), на мой взгляд, дало этой песне то нежное дыхание, которого требует текст.
«Оберманекен» практически ровесник ЛРК, и вообще — родом из начала восьмидесятых, когда «новая волна» и постпанк, как и всё в совроке, рождались на глазах миллионов изумлённых соотечественников впервые. Постпанк рождался раньше панка (это потом обнаружили помимо местных «Автоматических Удовлетворителей» и приняли в ЛРК в 1989-м «Гражданскую Оборону«), причём в силу свежести внимания, аудитория у первопроходцев была громадная, какой и у «огнестрельных» отцов-основателей в Британии не имелось в их начале. На нашей почве всё звучало иначе и ярче: сколько ни сравнивали «Кино», например, со The Smiths, даже мелодическое сходство обнаруживали, чуть ли не плагиат, — а всё равно очень большие разницы.
В СССР всё обретало социальное, «рупорное» звучание. Как у представительницы этого же направления, но свердловчанки «Агаты Кристи», помните? «Наша правда пахнет водкой, наша правда терпит плётку…» Но если попытаться вообразить себе некую нормировку сочетания эстетства и сермяжности у первых постпанков, при этом «купаж» данный (50/50) рассматривая не в одной группе, а на двух чашах весов групп-ровесниц, групп-землячек — в «Кино» и «Оберманекене», — то 90% эстетства останется у последних, а «Кино» и десяти процентов хватит (и то за счёт художника-авангардиста, барабанщика Густава, с коим непримирим был поборник «скреп» Кинчев).
Такие группы/проекты сегодня, причём без «продающего» преувеличения, являются уже золотыми страницами в продолжающей сплетаться смыслами и судьбами Рок-энциклопедии Бытия. Рок наш, начиная с соврока, о чём я не устаю напоминать (хоть мысль это давнишняя, Сергея Гурьева, а не моя), первично литературен, текстоцентричен — его необходимо рассматривать не как нечто из-за обликов, инструментов и стилей игры на них «инородное», но как протуберанец поэтического по сути труда и образа жизни, где псевдоним, сценический образ, синопсис судьбы и являющийся из оной миф — так же важны, как тексты песен… Поэтому сегодня перед нами разговор двух литераторов и артистов в широком смысле, один из которых — бессменный лидер этой ленинградской по рождению группы-легенды.
Д.Ч.
Беседу с лидером проекта «Оберманекен» Анжеем Захарищевым фон Браушем ведёт корреспондент «Общеписательской литературной газеты», в рамках проекта фонда «Наш мир – XXI век», «Ключи к искусству жить» Кирилл Игнатов.
— Анжей, как вообще начался твой творческий путь? С детства, наверное?
– Я родился в октябре, 19-го числа – в день открытия Пушкинского лицея. Для поэта это символично. А детство прошло в Ленинграде. Во Дворце пионеров я записался во все кружки, которые нравились: астрономия, авиамоделирование, рисование, радиокружок. Получился такой волшебный календарь, как в сказке «12 месяцев». Особенно запомнились самолёты – я клеил модели, запускал их с руки, они взлетали как птицы. Это был катарсис полёта. Потом я выигрывал конкурсы рисунка, меня называли «лучшим художником», «Леонардо да Винчи» дворца пионеров.
А ещё я много писал сочинений. Учительница литературы ставила пятёрку сразу и зачитывала перед классом. Я обожал научную фантастику – Беляева, Алексея Толстого, Азимова, Саймака. И когда задавали тему «весенний лес», я плавно переходил в продолжение романа, который сейчас читал. Получалась история в стилистике любимого автора.
— А когда появилась музыка?
– В восьмом классе я попал в школьный вокально-инструментальный ансамбль. Иностранную музыку играть было нельзя, но мне хотелось играть Pink Floyd. Я слушал радио BBC, записывал хиты – половина песни доходила, половина нет. Приходилось дописывать музыку и сочинять слова. Получался уникальный продукт – современный, отталкивающийся от того, что происходило на неделе. Так я научился писать и дописывать музыку. Группа стала выигрывать конкурсы. Это был пред-Оберманекен.
— Откуда взялось само название «Оберманекен»?
– Я учился в Ленинградском университете на психологии, потом на психологии творчества. Читал Ницше, экзистенциалистов. И понял: «ничто сверхчеловеческое мне не чуждо». А тут появилась группа Depeche Mode – «быстрая мода». Мне же захотелось сделать проект «над модой», сверхмоду – нетленную, постоянную. Так родился Оберманекен.
— На кого ты ориентировался? Дэвид Боуи, наверное?
– Конечно, Боуи – один из главных героев нашего Бермудского треугольника. Он менялся, создавал стили, которые потом становились мировыми. Каждый его альбом – новая планета со своим языком и правилами. Это идеально ложилось в идею «высшего манекена». И ещё «Рокси Мьюзик», Брайан Ферри, Брайан Ино – они придумали философию стиля.
— А как сказался Серебряный век?
– Это вторая важнейшая составляющая. Куртуазность, новый язык, башня Вячеслава Иванова, герметичные алхимические пещеры, из которых бил ультрафиолетовый свет. Серебряный век зарядил всю культуру XX века. Когда мы потом оказались в Нью-Йорке, мы общались с Бродским, и я убедился: он – прямой наследник Ахматовой, Мандельштама, всего того серебристого ручья.
— Расскажи, пожалуйста, нашим читателям про чемоданчик Бродского.
– Счастливая и печальная история. Мы помогали Бродскому переезжать, когда он получил Нобелевскую премию. Он купил итальянские чемоданы, а старый, с которым приехал в Америку, сказал: «Анжей, вот тебе, складывай архивы». Так я получил чемоданчик, который стоит на знаменитых фотографиях. Я сложил туда свои тексты, фотографии, плёнки – весь архив. Приехал с ним в Москву, выступал на Красной площади. А потом чемоданчик исчез. В Москве. В нём были прекрасные пьесы, стихи, работы. И память о Бродском. Надеюсь, он когда-нибудь найдётся.
— Вернёмся в Ленинград. Как возник театр «Театр» с Борисом Юханановым?
– Мы не хотели идти в Ленинградский рок-клуб – там были жёсткие правила. И я придумал сделать театральный проект. Нужен был режиссёр. Борис Юхананов был настолько ярок, алхимичен и метафизичен, что мы поняли: это точно. Нам дали помещение – особняк инженера Чаева на Фонтанке, с бронзовыми скульптурами, библиотекой, розарием и даже частным пляжем. Мы назвали это «Театр Театр». Там рождалась новая волна. Мы сделали спектакль «Уловки мимикрии», где участвовал весь андеграунд – от Курёхина до Тимура Новикова. Спектакль был настолько поперёк ожиданий, что нас попросили остановиться. Слишком много андеграунда, слишком сильный когнитивный диссонанс.
— А потом был Нью-Йорк, легендарный для панк-поколений клуб CBGB…
– Да, нас пригласил Филипп Гласс записывать музыку к фильму о России. А потом мы попали в клуб CBGB. Он был обклеен плакатами Ramones, Blondie, Talking Heads. Мы думали: как в студенческой квартире. А оказалось – это легендарное место, где всё начиналось. Владелец, Кристалл, предложил нам стать резидентами. И тут произошла мистическая встреча.
— Курт Кобейн? В 1991-м?
– У моей тогдашней подруги оказалась в друзьях школьная подружка Курта. Однажды мы стоим у CBGB, курим наши папиросы «Герцеговина Флор» – привезли с собой коробку, любимые папиросы Сталина, с красивой чёрно-золотисто-зелёной коробкой. Подходит пошатывающийся парень с сиреневыми волосами. Это был Курт. Мы угостили его – он затянулся и говорит: «Good stuff». Через полгода грянул «Smells Like Teen Spirit». Я понял: он унюхал тот самый табачный дух. Так российские папиросы поучаствовали в рождении гранжа.
— И всё же ты вернулся в Россию. Почему?
– В Нью-Йорке начался вакуум, обнуление. А в Москве как раз возникал Электротеатр Станиславского – настоящий театр будущего, квантовый скачок. Мы увидели, что здесь — снова впереди планеты всей. И вернулись.
— Сейчас вы много путешествуете по Золотому кольцу. Что вас туда тянет?
– Недавно мы поехали в Переславль-Залесский. Думали: приедем, купим пряник и матрёшку. А оказалось – княжий город, который Юрий Долгорукий хотел сделать столицей раньше Москвы. Там Пётр I строил свой первый флот на Плещеевом озере. Там родился Александр Невский. А теперь там живут французские повара из Мишлена, швейцарские фермеры, лучшая кондитерская Европы, роботы косят траву, а по небу летает воздушный шар с портретом Виктора Цоя. И полный зал зрителей поёт песни Оберманекен. Это не провинция – это новая Византия.
— Что сейчас происходит в проекте?
– Мы делаем три альбома и три фильма. Первый – «Гости Сириуса», второй – «Астрология» (его уже назвали лучшим российским альбомом в жанре spoken word), третий – «Суперлуния». Фильмы: «Зазеркальная одиссея Оберманекен», «Сингулярное закулисье» и скоро – «Суперлуния». Мы используем искусственный интеллект, зовём его Ипполит Ипполитыч. Снимаемся в театре кошек Куклачёва, у нас появился белый кот по имени Люкс – он играет в фильме. И ещё мы создали проект «Depeche Мать» – материализацию музыки Depeche Mode в русской матрёшке Серебряного века.
— А как ты относишься к искусственному интеллекту в творчестве?
– Это инструмент, как в своё время электрогитара или синтезатор. Он убирает «лабухов», но настоящий творец должен найти с ним общий язык. Искусство – это всегда вертикаль. AI пока собирает горизонталь, усредняет. Но он уже помогает нам в мультипликации и звуке. Главное – вкус и чувство меры. А они не рождаются из алгоритмов.
— Твой жизненный девиз?
– У меня есть песня «Стюардессы – женщины нового стиля, автопилоты, люди вертикального взлёта». Песня пока потерялась, но девиз остался: вертикальный взлёт. Космос уже рядом, он уже внутри нас. И ещё строчка Пушкина: «Няня, где же кружка? Сердцу будет веселей». Кружка, наполненная неизвестным состоянием, которое ведёт к новому. Вот что важно – иметь возможность этой кружки и этого неизвестного.
— И напоследок, что пожелаете нашим читателям?
– Читайте нас, слушайте и смотрите. Оберманекен с нами, Пушкин с нами, Толстой с нами, а Дантес – не с нами. Ищите свежие вибрации, не бойтесь спонтанности и верьте в магию количества – когда перед миллионом людей одно движение рождает общую волну. Это и есть катарсис.
