К 67-летию со дня рождения Кормильцева

Не смотря на то, что существует премия его имени, день рождения поэта 26 сентября не отмечали широко. Мы традционно подождали несколько дней: как там официоз, что скажет телевизор, может, документальный фильм даже покажут?.. Нет, молчит официоз, даже «Островок девяностых» — сообщества, оставшиеся в соцсетях после профинансированного Фондом Ельцина проекта серёдки «десятых», ничего не писали. Почему стабильно такое невнимание к Илье Кормильцеву «сверху» — попробую объяснить этими размышлениями и воспоминаниями.

Он был, однако, крупнейшим поэтом в совроке, уже в 1984-м, когда тот ещё был безымянным и, тем более, не помышлял стать русским роком, то есть постсоветским. Да, его, рока этого, вклад в «сдвигологию» общественного сознания, а потом и в контрреволюцию 1991-го — был немалым, о том и мною писано много в нулевых, часто в режиме открытого письма (Юрию Шевчуку, в «Дуэли» — самое известное, но было и Кинчеву), а позже и наговорено на видео тем же эпигоном Сёминым. Чем дальше, тем меньше ценны такие «прозрения», спустя десятилетия…

Нам однако важен Кормильцев не в статике (сие — прерогатива небытия), а в движении дум да идей, в развитии, в том числе и когда он, порядочно позже Егора Летова, взял в руки красный флаг, примкнул к тем, кого ранее называл скованными одной цепью. Возглавил в нулевых самое непредсказуемое, и в этой своей авангардности — тоже предельно эпатажное, в чём-то важнейшем (психологи такое называют «зоной ближайшего развития») как никто рядом — ведущее, издательство «Ультра.Культура». Лишь оно тогда могло позволить себе серию «Жизнь запрещённых людей», например. Сейчас их, людей тех, если и можно упоминать, то с гирляндой устрашающих читателя и успокаивающих государство звёздочек, надгробных гвоздичек…

Самый безобидный в ряду героев той серии был Пол Пот (кстати, автор — американец, факты об аграрной революции и индустриализации села тем режимом выдававший скупо, а вот «ужосы» — щедро), а ведь была там ещё и зелёная книга о том, кого, в общем-то недавно, в Первую Чеченскую убили ракетой по его же оплошности — слишком коротким после предыдущей ракетной атаки был провод спутниковой связи, стоял генерал возле «буханки», а пеленговали по её передатчику. «Армия Джохара, армия народа, армия возмездия, армия свободы» (Тимур Муцураев, в книге Аллы упоминающийся)…

И при этом всегда Кормильцев был скромным, чуть ли не с первого сборника стихов, на бумажной обложке которого (или на задней странице, если не ошибаюсь) предстал во всём домашнем, с сигареткой, в спортивном костюмчике поношенном. Рок тогда, в 1990-м, только обретал визуальную конкретику, ещё не выросли пьедесталы… А он — вот такой, непритязательный, один из кухонных философов словно.

И писал он в то время, находя противоположность «скованным целью» (сразу же контрапунктом приходит на память из песни белорусских «Красных звёзд» — «Я люблю тебя, милый, и наша цель — коммунизм!» — но уже из 1997 года флешбэк) в герое-одиночке, который не просто анархист, а вот некий такой идеальный селюк, «кулак», может быть… Правда, не хозяйство это кулака — «картошка в огороде и лук у реки», это что-то очень советское, с шести соток в дачном товариществе какого-нибудь НИИ. Вот этим он и брал — узнаваемостью, «бытовухой» даже… «бытовухой» с выходом сразу в философию. И она, эта раз обретённая голосом, строкой свобода мысли — не втискивалась ни в прежний советский (1970-80-х, увы!), ни в «демократический» официоз.

Мы, тогда группа «Отход», пели эту песню на первом концерте в 1991 году, в апреле, ещё до окончания предпоследнего (литературного) класса 91-й школы и известных августовских событий, мы тоже пошатывали:

Последний человек на земле

когда впервые за туманами запахло огнем
он стоял за околицей и видел свой дом
картошку в огороде и луг у реки
он вытер слезу и сжал кулаки
поставил на высоком чердаке пулемет
и записал в дневнике: "Сюда никто не войдет"

красные пришли и обагрили закат
белые пришли и полегли словно снег
синие как волны откатились назад
и все это сделал один человек
молившийся под крышей своим богам

но ночь подняла на башне черный свой стяг
их истинный цвет их подлинный флаг
три армии собрала на расправу она
три темных шеренги три дьявольских сна
три мертвых источника адских трех рек
что мог с ними сделать один человек?

сойдемся на месте где был его дом
где трава высока над древесным углем
и зароем нашу радость в этом черном угле
там где умер последний человек на Земле
молившийся под крышей своим богам

Его строки, его песни (не в музыкально-мелодическом плане, но именно как смысло-зуковой монолит) живут в фильмах, в исполнении уличных музыкантов — то есть продолжают передавать те переживания, образы, откытия, что в них есть. Как показало время, «Наутилус» без Кормильцева — невозможен. Да что там группа!..

Бутусов в том образе, к которому привык и из которого не выходил почти никогда — задумчивого, с ленивой хрипотцой интеллигента, легко описывающего творящееся далеко за пределами его кухни, — тоже невозможен. Без текстов Ильи Валерьевича он оказался пуст, как терновый куст. Какие-то про девочек и весну недалёкие песни — эксплуатация старой простоты и мелодичности… Ни «Ю-Питер», ни все его последующие проекты не принесли ему славы (каламбур).

Между тем о Бутусове говорить и тем более соприть — мало интересно, хоть он по той же недалёкости своей вписался с потрохами в «Островок девяностых», считая искренне и по-прежнему Ельцина с Горбачёвым освободителями «скованных», а себя — одним из пророков свобод грядущего раздолья…

Но чем обернулось то раздолье в пределе, мы видим — междоусобной войной, продолжающей в физическом плане самоуничтожение СССР, от «рука руку моет» докатились до «рука руку рубит», а одна из голов двуглавого ещё героизирует это!.. И большинство ближайших к «Наутилусу» в прошлом певцов из того же Свердловского рок-клуба оказались вовсе не против войны: Шахрин, Вадим Самойлов…

А вот песня «Шар цвета хаки» — против, даже из прошлого. Потому что она — Кормильцева. И он был бы железно против. Кстати, 67 лет — реальный возраст как для рокера, так для поэта… Если б не курил «как не в себя».

Его на ТВ-6, канале Березовского (который и издательство его финансировал, как стало известно потом), тиранили «Акулы пера» (включаем VPN, смотрим), помню — и он был очень рад такой буче, «боевой-кипучей», такой ангажированности… Проговаривался там не только, что былой свой антисоветизм сейчас не выпячивает (но и назад в СССР не стремится), а то и стыдится его, но и про «кислотные» дискотеки и рэйв — что ведёт вполне молодёжный образ жизни ночи напролёт.

В то время, во второй половине 90-х и начале нулевых, я им мало интересовался, интересовался Летовым Егором, шёл за ним, вскоре выступал с ним (точнее, с Г.О.) Потому что его «левый поворот» всё же понял, принял на рубеже веков.

А вот «Наутилус» по-настоящему понял и полюбил даже раньше, уже после окончания первого периода записей и выступлений «Отхода», и заслушал единственную свою кассету группы именно в 90-х, но ровно один альбом — «Крылья», записанный в Лондоне, кажется. Его по сей день обожают разные радиостанции, крутят оттуда песни… И они похожи на этот вот верлибр (оказывается, последний):

Мир - это больница для ангелов, которые разучились летать
И позабыли дорогу на небо, свалившись с лестницы,
как героини латиноамериканских сериалов.
Их можно легко опознать по увечной походке,
По стыдливым взглядам, опущенным в кружки с кофе,
по тому, что, даже одетые в хорошие костюмы,
Они всегда чем-то неуловимо смахивают на бомжей.
И с каждым днем они все меньше и меньше
верят в свое исцеление,
Все реже и реже пытаются украдкой взглянуть вверх:
Не дай Бог, еще и выздоровеешь -
И что там тогда делать, на этом небе?
Все дети пристроены, все внуки здесь;
И вообще - кто мне сказал, что я когда-то был ангелом?..
И вот посреди подобных размышлений
Плечи их неожиданно раскрываются,
стыд покидает глаза,
А тела медленно растворяются в воздухе вместе с кустами азалий,
бутоны которых ангелы только что
задумчиво сшибали концами своих тросточек.

В 2007-м на концерте в день похорон и поминок, который организовал Олег Сакмаров («духовик»-многостаночник, игравший, в том числе, и на альбомах «Нау») и где, как и на Троекуровском, не появился якобы впавший в депрессию Бутусов — я выступал почти в самом конце, уже после братьев Самойловых, Сергея Галанина, ровно с одной песней. Дело в том, что текст «Труби, Гавриил!» мы превратили первыми, в 1991-м, задолго до «Наутилуса». Вот её и спел под примоченную свою бас-гитару, уже почти в той версии, которая обрела инструментальную полноту в 2021-м только.

Кстати, по иронии судьбы виделись мы с Ильёй мельком однажды, в 2004-м — там же, где потом проходил поминальный концерт, в Б2 на Маяковке. Поздоровались на лестнице…

Казалось бы, очень разные, Летов и Кормильцев ушли сорокалетними — один в 43, другой в 47. С разницей всего в год по календарю, оба — в угрюмом феврале… Но оба смогли сохранить независимость (нонконформизм! это так тогда называлось) и антисистемность не просто в суждениях — в работе, в творчестве. И то, что Илья позже Летова на десятилетие, но встал под красный флаг, выходил на демонстрации ,»сковывался одной цепью» — было для нас важно, ох, как важно!

На эмоциях, узнав, что лондонская медицина ему не помогла (4-я стадия), я написал вот такой нетипичный ни для него, ни для меня пафосный стих, узнав что он незадолго до смерти принял ислам:

Добрый, седой и в очках,
Рукопожатием мягок…
Знали мы вас, Илья,
Чуть не со школьных тетрадок.

Нет, не таким – молодым,
Что у окна с сигаретой,
Дома, с женою, где дым
Кухни табачен поэтам…

Ваш нам трубил Гавриил,
Брали мы в руки гитары,
Ваши слова он вложил
В наши уста под фанфары

На переломе эпох
И на закате столетья
Глубокий песенный вдох
Сделали поздние дети,

Но в наступившей весне
За рокенролльной бравадой
Не разглядели мы снег –
Тот, что уж больше не падал:

Родины снег, в рифму - смерть,
Смерили долларом каждого:
Тот, кто дороже стал петь
Званье заслужит продажного...

Предал всю славу бутуз,
Что на высокой пел ноте,
Друга-поэта - Петру
Быть тут при Искариоте…

Новой эпохи разлив
Начисто смыл тайну смысла –
Тот, кто за слово платил
Жизнью – невзрачен, неиздан.

Сорок семь – не тридцать семь,
Взрослый поэт – уж издатель,
В мире коммерческих тем
Стал словно нам указатель.

Жить бы полвека ещё,
Видеть костры революций,
Но если ты посвящён,
Ждут от тебя контрибуций…

Лондон, в туманах своих
Прятавший сны олигархов,
Принял от мира живых
Лучший из русских подарков.

Смерть для поэта – дуэль:
Только сегодня не пуля
Метит безжалостно в цель -
Бьёт изнутри, вся структура,

Костная вся вертикаль
Держит удар вертикали
Властной, но сможет едва ль
Ей отвечать лишь стихами…

Сотни крамольных томов
Надо издать, чтоб распалась
Власть кэгэбистов-воров,
Ну а пока ты осталась,

Родина, вновь сиротой,
Тихо поэта хоронишь,
Словно судьбы нам другой
В будущем не уготовишь.

Но мы клянёмся в тиши,
Здесь же, со сцены, поэта
Видевшей – чтобы вся жизнь
Стала расплатой за это:

За нищету медицин,
И за «решают всё деньги» -
Даже и «жить иль не жить»,
И за всё перерожденье

Клеток и обществ, властей,
За вырождение воли,
Жизнью клянёмся Илье,
Бывшим кормильцем нам в школе.

Будем писать и стрелять,
Новые песни словами
Станем Ильи наполнять -
Их чтоб уже не продали.

Книга и жизнь – не товар!
С богом войны не поспоришь:
Скажем Аллаху акбар,
Если Илью упокоишь.

28.02.07

Дмитрий ЧЁРНЫЙ